Неужели и этот дивный поток несет на своих волнах только дивную иллюзию?... Сказать «нет» будет смело и человечно, сказать «да» будет жестоко и дерзко. Пока же, это — поток чудных надежд и святых мечтаний, это — волны, светящиеся верой и радостью, не изборожденные ни пеной злобы, ни илом ненависти, и ведут они ко времени лучшему, чем прошлое, и я предаюсь им, и погружаюсь в них, точно опьяненный, счастливый, вздрагивая при прикосновении жестких рук, которые опускаются мне на плечи в отеческом движении, и при поцелуе красных цветов, падающих с балконов на мои седые волосы; и всей душой упиваюсь я рассеянными звуками великого гимна, наполняющего небо, как бесконечный крик любви, вырвавшийся из груди нескольких веков и раздающийся по всей земле...

———

Глаза смыкаются, мысли путаются, но это только ложный предвестник сна. Предо мной внезапно, точно от толчка, встает одна мысль — это плод неустанного и ненасытного любопытства, которое внушает мне один великий образ, и я часто занимаюсь им в своем воображении, — горячее, чем кем-либо иным, какого бы то ни было времени и происхождения.

Я представляю себе человека в белом хитоне, запачканном на груди пыльными головками детей, которых он обнимал. Он идет медленными шагами по узким улицам, среди маленьких белых домиков кубической формы, то под палящим солнцем, то в тени базарных палаток, в воздухе, насыщенном запахом лука, жареной рыбы и разных мазей, под изредка раздающиеся звуки протяжного пения невидимых учеников.

Я следую за ним, наблюдаю его шаги, его взгляды, всякое его движение и терзаюсь усилием вызвать в моем мозгу звуки голоса, который мог бы мне показаться его голосом; но ни один голос не кажется мне подходящим, и я довольствуюсь представлением голоса неясного, как эхо. Я останавливаюсь у дверей, вхожу вместе с ним в дома, как тень, следую за ним по площадям и испытываю чувство невыразимого удивления,когда вижу, что он подвергается, как и все люди, обыденным неприятностям и заботам, когда он, например, отбрасывает босой ногой нечистоту с дороги, или прерывает свою речь из-за шума какой-нибудь повозки, или из-за неожиданного ливня заставляющего его стремиться под прикрытие дерева, или когда он старается пригладить волосы своими пальцами, узловатыми от ручной работы его юности, или когда он засыпает овес или поправляет сбрую своего черноглазого мула.

И я иду, иду за ним, как тень, по глухим и каменистым переулкам предместий, по пустым деревенским дорогам, обсаженным фигами и оливками, под которыми вьются стаи голубей; я иду за ним вдоль берегов голубых озер, и под портики храмов, переполненных народом, и я останавливаюсь с ним на перекрестках, где вслед ему смеются толстые лавочники, а красивые девушки, с кувшинами на плече, останавливаются восклицая: «Какой прекрасный юноша! — в то время, как толпа молодых людей глядит на него с состраданием, говоря: «Это нищий!», а издали книжник показывает ему кулак. И я иду, иду за ним, ступая также и своими ногами на черные одежды и на зеленые ветви, которые расстилают верующие на его пути, и я иду рядом с ним по длинным дорогам, чтобы лучше увидать его лицо, изучая его с любопытством, которое накоплялось шестидесятью поколениями и которое теперь доводит все мои способности до высшего напряжения человеческой силы, до того таинственного трепета, когда смешиваются в одно бесконечная нежность, болезненное сомнение, страстное и сдерживаемое желание то схватить его за руки и посмотреть ему в глаза, то упасть перед ним на колени с поникнутой до земли головою от страха перед его взглядом. И я так углубляюсь в это видение своей фантазии, что внезапно у меня вырывается крик, точно я зову кого-нибудь живого и присутствующего: Назорей! И вот его голова поворачивается, и его глаза устремляются на меня, черные, нежные, глубокие, страшные, непроницаемые, распространяющие вокруг себя утренний свет...

И это свет действительный. Я открываю глаза: брезжит день. Наконец-то! А теперь за работу! Бог даст, посплю будущую ночь!