Был воскресный день. Погода стояла на диво. Часам к пяти вечера казармы почти совсем опустели. Солдаты отправились гулять по городу. Человек десять пятнадцать, как водится, замешкались и не попали в общую компанию. Одни все еще прихорашивались в палате, другие уже спустились во двор и там ожидали не в меру завозившихся.
— Скорей, скорей! — кричали они внизу, подгоняя товарищей.
— Сейчас, сию минуту! — отвечали те из палаты, стараясь покрепче затянуться поясом, чтобы талия казалась как можно тоньше.
И новобранцы, дня за два до того прибывшие в полк, вышли из казарм партиями человек в восемь-десять. Все они держались прямо, как палка, у всех шапки набекрень, на спине свернутое в трубку пальто, неуклюжие руки в огромных белых перчатках, напоминавших фехтовальные рукавицы. Да и потешались же над ними караульные, сидевшие на скамье за воротами! Не одно меткое словцо было пущено им вслед, несмотря на то, что сержант крепко ворчал за это на солдат.
— Чего зубы скалите? Оставьте их в покое! — уговаривал он их беспрестанно, но те, что называется, и ухом не вели.
В дальнем углу двора на ступеньке крыльца сидел пригорюнившись новобранец. Он оперся локтями о колени, подбородок положил на руки, и в этой позе, так сказать, застыл, то провожая глазами товарищей, уходивших со двора, то устремляя взор в землю. Повидимому, это был один из тех славных молодых людей с добрым, любящим сердцем, которым страшно тяжело жилось в разлуке с дорогой семьей, вдали от родного гнезда, от той деревни, где они родились и провели все детство и юность.
Однако, хотя сердце у таких молодцов и обливается кровью при расставанье с родными, они охотно, без принуждения, идут на службу, потому что этого требует закон, потому что их имена и фамилии ясно обозначены в списке подлежащих набору, потому что их деды и прадеды служили, идут в солдаты и их приятели-сверстники, а главным образом, потому, что их призывает на службу государь, и, следовательно, не о чем тут рассуждать, а надо делать то, что велят.
Лицо новобранца, о котором мы повели речь, выражало не только задумчивость и удивление, столь свойственные каждому новому рекруту в первые дни его пребывания в полку, оно дышало грустью. Быть может, он сожалел о том, что не пошел вместе с товарищами погулять, развлечься. В воскресный день, в особенности когда погода стоит хорошая, скучно сидеть дома.
Мало-по-малу все разошлись, и в казармах установилась полнейшая тишина.
Вот по двору торопливо проходит ефрейтор в рабочем платье. Увидев рекрута, он останавливается и сердито окликает его.
— Что ты тут сидишь, сложа руки?
— Я? — переспрашивает рекрут.
— Я? — передразнивает его ефрейтор, нарочно растягивая слово и стараясь придать своему лицу глупое выражение. — Вот молодец! Коли не тебя, так кого жь я теперь спрашиваю? Луну, что ли? Да встань на ноги, когда старший с тобой говорит! — крикнул он.
Новобранец встал.
— Ты кто? Какой роты?
— Роты?..
— Роты? — опять передразнил его солдат. — Да какой же ты, братец, дурак, как я погляжу!
Ефрейтор подходит к рекруту, схватывает его за фалду пальто и даст ему такую встряску, что тот еле удержался на ногах.
— Глянь-ка сюда! Нечего сказать, славно отделал пальто! Валяется па земле, как какой-нибудь нищий!
Рекрут старается смахнуть рукой пыль, приставшую к пальто.
— А сапоги-то, сапоги на что похожи! — И ефрейтор тычет ему ногой в носок сапога. — Поправь галстух! Ишь куда лезет! — Он берет рекрута за галстух и так нежно учит его уму-разуму, что еще немного, и малый упал бы на земь.
Рекрут поправляет галстух.
— Шапку-то надень как следует!
Тот покорно исполняет приказание.
— Подтяни штаны, не то в одну неделю их обшмыгаешь. Пуговицы у тебя не на месте. Поверни их вправо! И чтоб я не видал этих дурацких серег! Тьфу, ажно противно смотреть! Да заруби у себя на носу: ты не монах, стало, нечего тебе сидеть, свесив голову, и таращить глаза на проходящих.
Дрожащей рукой хватался бедняга то за шапку, то за пуговицы, поправлял галстух, подтягивал штаны, но чем больше он старался, тем меньше толку у него выходило: слишком ужь он волновался. Как на беду, в эту минуту по двору проходила молодая, хорошенькая маркитантка. Этакая безжалостная! Надо было ей непременно остановиться, чтобы поглядеть, как муштруют новичка. Наш новый рекрут не выдержал такого срама. Показаться смешным в глазах хорошенькой женщины, — что может быть постыднее для молодого человека? Обдергал он еще раз-другой свои фалды, потеребил галстух, пуговицы, и вдруг чувствует, что руки у него опускаются, голова упала на грудь, глаза уставились на кончики носков, и он стоял неподвижно, не шевелясь, точно статуя, сраженный, уничтоженный насмешливой улыбкой маркитантки.
Она постояла еще с минуту, быть может, наслаждаясь смущением парня, и ушла.
— Экое чучело, прости Господи! — бормотал ефрейтор, покачивая головой и с презрением глядя на новобранца. Ну, чего стоишь, как идол! — вдруг крикнул он. — Проснись, брат, проснись, не то мы сами тебя разбудим. Как посидишь на хлебе да на воде, живо очухаешься. Прежде всего ступай наверх, вычисти платье. Марш!
Ефрейтор пальцем указал новобранцу на окна палаты.
— Да ведь я... — заикнулся было тот.
— Молчать!
— Я не...
— Молчи, говорят тебе! Али не знаешь, что перед старшим ты не смеешь рот раскрывать? Видишь, брат, вон там гауптвахта, кажись, не миновать тебе ее на первых же порах! Ну да и народец! Есть чем похвастать! Несчастная родина, какая у тебя армия! — ворчал солдат, удаляясь.
— Г-н ефрейтор, — робко окликнул его новобранец.
Тот повернулся и, смерив его грозным взглядом, еще раз молча указал на гауптвахту.
— Я хотел спросить вас о чем-то...
Эта фраза была сказана таким покорным, почтительным тоном, что тот счел нужным выслушать новобранца.
— Что тебе?
— Я хотел спросить вас, не знаете ли вы, тут у вас в полку, должно быть, служит офицер с нашей стороны; кажется, что здесь, только я наверно не знаю...
— Ну, брат, если в вашей стороне все такие же разини, как ты, Боже нас упаси, никого еще, кроме тебя, к нам оттуда не заносило.
И пожав плечами, ефрейтор ушел.
«Какое обхождение! — с грустью подумал новобранец, глядя на удалявшегося старшо́го, — Что жь это мне говорили, будто здесь... — Он сел на прежнее место. — И чего они от нас хотят? Что мы им такое сделали, что с нами обращаются, как с собаками?.. Господи, Боже мой, это целых пять лет придется вести такую каторжную жизнь! — Вспомнив о семье, он в ужасе закрыл лицо руками. — Что, если бы они видели, как он сейчас куражился надо мной! Вот было бы горе!».
Но двору пронесся раскатистый смех.
Новобранец поднял голову; невдалеке от него стояли трое караульных солдат; насмешливо оглядывая его с головы до ног, они без церемонии прогуливались на его счет.
— Экая цапля заморская к нам залетела! Должно, влюблен до смерти. Убивается по ней, сердешный, — болтали они. — Где оставил душеньку, в каких местах? Бедняжка! Теперь ужь она, наверно, утешилась с другим молодцом. Глянь-ка, глянь, как он таращит на тебя буркулы!
С этими словами все трое прыснули от смеху и хором подхватили:
— Ай да и цапля, ай да и цапля!
Новобранец побледнел: своими глупыми издевательствами солдаты задели его за живое, он встал...
У окна нижнего этажа появился дежурный офицер. Он все это слышал из своей комнаты, где, лежа на кровати, читал газету.
«О каком это влюбленном они говорят?», полюбопытствовал он про себя, облокотившись на подоконник.
Как только солдаты увидели офицера, они мигом куда-то скрылись, а новобранец стал внимательно в него всматриваться, и его хмурое, искаженное гневом лицо мало-по-малу расплылось в радостную, веселую улыбку.
Это крайне заинтересовало офицера: чего ради, мол, он на него уставился, да еще улыбается. Вот чудак!
Офицер спустился во двор и прямо направился к рекруту.
— Ты чего смеешься и руки потираешь? — спросил он его строгим голосом.
Тот немного смутился, но попрежнему продолжал улыбаться.
— Ну, ужь это, брат, черт знает что! Я тебя спрашиваю, чего ты смеешься?
— Ваше благородие, — новобранец опустил глаза и принялся в волнении обдергивать фалды своего пальто, — я знал, что вы служите в этом полку; а вот и меня сюда назначили... Вы меня совсем забыли, а я так оченно хорошо вас помню. Вы три года тому назад уехали из дому; я это знал. Я знал все ваше семейство. Мы жили рядом с вами, и я каждый день видел, как вы отправлялись на охоту... Значит, мы с вами земляки, вот что!
— А, теперь понимаю! — Офицер в свою очередь напряженно всматривался в лицо рекрута, стараясь припомнить, кто он такой.
— Я слышал, что вы поступили в училище, да с тех пор и не ворочались домой, — продолжал тот. — У нас за это время и собор перестроили, и кофейную открыли на площади... большущую такую, будет с половину этого двора. А народу там толпится с утра до ночи и не дай Бог сколько...
— Постой, постой; теперь припоминаю. Тебя, кажется, зовут Николай?
— Так точно.
— Вы жили, если я не сшибаюсь, в маленьком домике, что около церкви на выгоне?
— Так точно, в маленьком домике, что на выгоне, против мельницы.
Новобранец был вне себя от радости.
— Теперь я отлично все припоминаю. А... скажи-ка мне, пожалуйста, ты доволен, что попал в солдаты?
Новобранец сразу насупился и молча опустил глаза.
— Отчего ты не пошел гулять вместе с другими?
Тот не отвечал: он рассматривал ногти, словно бы стараясь сообразить, что ему сказать; затаенная тревога сквозила в его глазах.
Офицер понял, с кем имел дело.
— Что с тобой, дружище? — спросил он таким мягким, ласковым тоном, что сердце юноши сразу растаяло, мигом развязался у него язык, он воодушевился и заговорил взволнованным голосом:
— Ваше благородие, вы спрашиваете, что со мной? Да я и сам не знаю, что со мной делается. Только вот что я вам скажу, ваше благородие: с нами, новобранцами, так скверно обращаются, что и не приведи Господи! Коли спросишь о чем-нибудь, тебе не отвечают, да еще вдобавок и выругают; а ты молчи, не смей рот раскрывать — не то, вон там гауптвахта. — Последнюю фразу новобранец выговорил совершенно таким тоном, каким за несколько минут перед тем произнес ее ефрейтор. — Я сам знаю, что мы и одеться-то как следует не умеем. Да разве наша в этом вина? Какие мы солдаты? Ведь мы всего два дня как поступили в полк. Что ж с вас взыскать-то? Для того нас и прислали сюда, чтоб здесь нас научили уму-разуму. Так надо бы с нами по хорошему, а не ругать за всякую малость. Перед людьми нас срамят, позорят, за шиворот хватают, тычут ногой. Мы все должны сносить, а люди над нами смеются. Право, я не поймаю, зачем нас так мучают. Я шел в солдаты с охотой. Думаю: буду служить, как долг велит, и начальство будет мною довольно. А это чтожь такое?.. Может, дальше и попривыкну и не буду обращать на это внимания, а пока очень обидно, что нас и за людей-то не принимают. Дома совсем другое: все тебя любят, все о тебе заботятся, а здесь!.. Так горько, так горько, что и сказать невозможно...
С отчаянием произнеся последние слова, рекрут смолк и угрюмо уткнулся глазами в землю.
Между собеседниками водворилось на несколько минут молчание. Офицер дал успокоиться новобранцу, а затем закурил сигару и как ни в чем не бывало, точно он и не слыхал его жалоб, начал оправлять на нем платье.
— Обтяни, — говорит, — немного галстух, — и сам помог ему. — Теперь, — говорит, — хорошо. Повернись!
Рекрут повернулся. Офицер рукой разгладил сукно на его спине, на полах.
— Пальто, — говорит, — должно сидеть, как вылитое. Чтобы ни одной морщинки не было! Повернись еще!
Тог опять повернулся. Офицер поправил на ном шапку.
— Вот так, — говорит, — шапку надо носить немного набекрень. Это придает молодцоватый вид.
Рекрут улыбнулся.
— Держись прямо, голову неси высоко, ходи свободно, развязно, непринужденно, как, бывало, помнишь, играл в мяч у нас во дворе.
Тот засмеялся и кивнул головой.
— Ну, вот и прекрасно, — говорит офицер, опершись спиной о стенку и закинув одну ногу на другую. — Помни, что ты должен смело всем смотреть в лицо. Тебе нечего бояться, нечего стыдиться. Понял? Если бы даже король проходил мимо тебя, ты должен поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза, дескать, это я, ваше величество! Вот каким манером мы, солдаты, выказываем нашу преданность. Ты этого не забывай.
Опять рекрут кивнул головой; лицо его немного просветлело.
— Помни также, — продолжал офицер, — что раз ты попал в казармы, много болтать не приходится: либо да, либо нет; чем меньше, тем лучше. Но с кем бы ты ни говорил, говори громко, звонким голосом, открыто; а когда стоишь в строю, веди себя, как в церкви, не раскрывай рта. Кончилось ученье, можешь делать, что хочешь. Товарищи забавляются, забавляйся и ты. И не удаляйся от них, не сиди в одиночку; напротив, где они, там и ты, смейся, кричи громче всех, иначе тоска заест. Товарищи — народ добрый, хороший; между ними попадаются люди с золотым сердцем, сам увидишь, на себе испытаешь; многие полюбят тебя, как брата. Ужь в чем другом, а в сочувствии у нас недостатка не будет... Есть у тебя трубка?
— Нет, ваше благородие.
— Жаль, а то бы ты покурил. Когда на тебя кричит старший — солдат или офицер, все равно, ты молчи и слушай. Если он журит тебя за дело, это пойдет тебе в пользу; если напрасно бранит, ты не огорчайся и не обижайся: у всякого человека свои недостатки, всякий может ошибаться. Разница только в том, что старший лишь иной раз кричит без толку, ослушник же всегда виноват.
«Ты не думай, что когда старший кричит на тебя, значит, он злющий, он тебя ненавидит, он тебе враг, ничуть небывало. У этих крикунов большею частью добрейшая душа, они любят вас, желают вам добра, любя журят вас, и если бы взять кого нибудь из них от вас, вы бы умерли с тоски. У них ужь такая привычка: им непременно надо поворчать, покричать, поупражнять легкие, вот и все. В конце концов ты сам полюбишь их больше, чем других. Когда их переводят в другой полк, они плачут, уходя из казарм. Я их хорошо знаю; слава Богу, достаточно нагляделся на них под Кустоцой.