Молодой человек сделав вид, что ничего не заметил, но, когда она вышла из комнаты, он с задумчивым и почти с суеверным любопытством поглядел на белье, открывшее ему секрет. Бедная Nichts! И как долго он не понимал этого. Она любила его!

Это несколько взволновало его. Но он скоро успокоился, убедившись по ее манере держать себя, по прежнему скромной и почтительной, что она не лелеет никаких надежд и намерений, никогда не скажет ни слова о своей любви и вполне примирилась с мыслью об одиночестве, живя почти отрезанною от всего мира. Его чувство нежности к ней возросло после этого. Иногда у него являлись сомнения, и он спрашивал себя, не кроется ли под его сострадательною нежностью начало другого чувства, и и возможно-ли вообще, чтобы оно зародилось в нем; но в ответ на эти вопросы внутри его немедленно и твердо звучало «нет». Иной раз, когда он глубже чувствовал сострадание к ней или когда она мило и наивно рассказывала ему что-нибудь своим мягким голоском, у него являлось невольное побуждение приласкать ее или взять ее за руки; но внутренняя сила удерживала его и внутренний голос предупреждал его, что таким поступком он изменит своему собственному чувству; он сознавал, что любил в ней что-то неосязаемое и нежное, что сразу исчезло-бы от подобного поступка. При одной только мысли об этом в момент, когда печаль или мягкосердечность придавали ее лицу мимолетную красоту, обаяние этой иллюзии прекращалось, и его охватывало смутное чувство отвращения; но в следующий-же момент он стыдился его, как проявления грубой души, не понимающей духовной красоты без телесной.

Эта игра чувств служила для него предметом размышления и возбуждала его любопытство.

Казалось, что Nichts замечала, когда у него появлялось желание приласкать ее, потому что лицо ее сияло в такие минуты, а, когда это желание проходило, лицо ее принимало прежнее грустное выражение. Но увеличивающаяся между ними духовная близость нисколько не меняла ее отношения к нему. Она оставалась попрежнему услужливою и робкою горничною и каждое утро являлась к нему с приветом: — Здравствуйте, хорошо-ли вы спали? Могу я убрать вашу комнату? — Она никогда сама не заговаривала с ним и не выказывала ни малейшего любопытства относительно его жизни. Казалось, что она считала себя отделенною от него не столько его положением, сколько какою-то естественною, почти материальною, непреодолимою преградою. Однако, в ней заметна была некоторая перемена; она стала одеваться аккуратнее, лучше причесывалась, ходила всегда в чистом переднике и только очень редко глядела ему в глаза, точно не могла выдержать его взгляда. Когда он разговаривал с нею, она смотрела на море и внимательно следила глазами за парусными лодками, улыбаясь не ему, а парусам, точно его слова долетали к ней оттуда с моря, приносимые ветром; когда-же он замолкал, она пробуждалась точно от сна и шептала: — Бедная Nichts! — как будто хотела сказать: — Все это только сон! — И в такие минуты в нем сильнее пробуждалось желание, которого он никак не мог привести в исполнение, желание взять обеими руками ее бедную голову, прижать ее к сердцу и воскликнуть десять раз с грустью и состраданием:

— Бедная Nichts, бедная Nichts, бедная Nichts!

У него не хватило мужества предупредить ее о своем отъезде; он сам уложил свои вещи и утром в день отъезда стал в томительном волнении ожидать ее обычного появления, мучимый чуть-ли не угрызениями совести.

— В обычный час Иустина постучала в дверь я он услышал ее мягкий голосок:

— Здравствуйте, хорошо-ли вы спали?

Он ответил утвердительно и спросил по обыкновению:

— А ты, Nichts? — но не обернулся на этот раз.

— Я тоже, благодарю вас, — возразила девушка, входя. — Могу я убрать...

Но она не кончила фразы — посреди комнаты стояли его чемоданы.

Прошло несколько секунд, прежде, чем она могла выговорить с болезненным выражением удивления, участия и упрека:

— Как? Вы уже уезжаете?

Все, что он сказал ей в высшей степени мягко и участливо — что у него не хватило мужества предупредить ее, что он вернется в будущем году, что только из за нее он уезжает с тяжелым чувством и никогда не забудет ее — не согнало с ее лица выражения тоски и печали. Она стояла, обернувшись к окну и устремив глаза в голубую даль.

Он был уже готов к отъезду. Носильщик пришел за его багажом. Nichts не двинулась с места, продолжая глядеть на море.

— Как я могу поблагодарить тебя, Nichts? — сказал ей молодой человек. — Ты была так добра ко мне! Желаю тебя всего, всего наилучшего, чего я мог-бы пожелать только родной сестре.

Он приготовил в конверте на чай и подал его Иустине.

Она вспыхнула и отдернула руку, воскликнув возмущенным голосом: — Ach! Nein! Nein! Nein!

Он положил конверт в карман ее передника, но она вынула его и быстрым движением опустила его в один из его карманов, повторяя все с большею силою:

— Nein! Ни за что, ни за что, синьор.

Тогда он снял с часовой цепочки золотой брелок в виде маленького якоря и сказал:

— Nichts, прими хоть это, сделай мне удовольствие.

Она твердо и отрицательно покачала головою.

— Nichts, — повторил молодой человек: — это не вознаграждение, а воспоминание. Разве ты не можешь принять его? Разве ты не хочешь иметь воспоминания обо мне? Я прошу тебя.

Она, колеблясь, взяла брелок, не глядя на него, стала порывисто целовать его, прижала его к груди и так и застыла, глядя на море и шевеля губами, как дети, когда сдерживают слезы.

— Прощай, Nichts, — сказал молодой человек и протянул руку; чтобы положить ее девушке на голову. Она взяла его руку и поцеловала.

— Прощай! — повторил он и бросился из комнаты, а Nichts упала на стул и закрыла лицо руками.

———

Сколько раз во время путешествия он был готов отдать все что угодно самого дорогого, чтобы только отогнать от себя воспоминание о жалобном, детском, душу раздирающем плаче, который он слышал, убегая из своей комнаты; это был безутешный плач бедного создания, брошенного на пустынном острове и лишенного надежды увидеть когда-либо причаливающую к берегу спасительную лодку.

Но волна жизни, снова охватившая его в большом городе скоро смыла в его памяти этот милый и грустный образ; уже через несколько дней он появлялся только изредка, как далекие очертания гибнущего корабля, который несколько раз показывается из воды прежде, чем погрузиться в нее навсегда.

Только через год после этого он получил известие о ней от одного приятеля, вернувшегося из Леванто, где он прожил две недели в этой же самой гостинице; это был молодой повеса, говоривший одинаково о самых веселых и самых печальных вещах беззаботным тоном наслаждающегося жизнью человека. Они встретились однажды вечером на улице.

— Вот ловко! Какая удачная встреча! — сказал приятель. — Ты как-раз во время попался мне. Я собирался завтра к тебе, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты рекомендовал мне хорошую гостиницу. Кроме того у меня есть поручение к тебе. Помнишь у маленькую горничную, немку, Nichts? Ты, повидимому, оставил ей о себе прекрасное воспоминание, потому что, когда она узнала, что мы с тобою друзья, она страшно обрадовалась и служила мне, как царственной особе. Она только и говорила со мною, что о тебе. Я должен передать тебе письмо от нее. Вот оно. (Он вытащил его из бумажника и подал ему). Это должно быть ее прощальный привет... Ты спрашиваешь, уехала ли она... Да ее уже нет, мой друг. Разве тебе не написали об этом? Нет? Хозяйка уверяла меня, что непременно напишет тебе. Известно, чего стоят такие обещания. Ну, да все равно, это к делу не относится. Воспаление легких унесло ее в одну неделю. Телеграфировали ее родным, но они ответили, что не могут приехать, и она умерла одна в крошечной каморке пятого этажа, голой, как тюремная камера. Она так похудела, что остались только кожа да кости. В день смерти она позвала хозяйку и попросила, чтобы ей оставили на шее золотой якорь — кажется, воспоминание об ее матери; она хотела унести его с собою в могилу. Потом она просила отдать мне письмо, чтобы я передал его тебе. Она, должно быть, была влюблена в тебя. Что-же ты не читаешь письмо?

По возвращении домой молодой человек немедленно открыл конверт. Самое трогательное выражение любви, самая красноречивая мольба не вызвали-бы на его глазах таких горячих слез сожаления и нежности, как эти два простых слова, написанных карандашом, крупным нетвердым почерком посреди листа линованной бумаги:

— Бедная Nichts!