Итальянское название гостиницы ввело его в заблуждение. Но не прошло и часа после его приезда, как он убедился в том, что, за исключением хозяина и его семьи, все в гостинице были иностранцы и почти все немцы: и коридорные, и носильщики, и швейцар, и даже мальчик при подъемной машине. Он остался очень недоволен этим, потому что приехал в Леванто с целью развлечься после крупного огорчения и, судя по началу, увидел, что в этой гостинице ему не удастся завести ни одного приятного знакомства. Когда он подошел к окну своей комнаты, выходившему на берег, то ему показалось, что даже неподвижно растиравшееся перед ним море было немецкое. Но оно было так прекрасно и вырезалось на далеком небосклоне такой чистой и ясной линией, а одинокий парус, напоминавший белую птицу, теряющуюся в далекой лазури на японской картине, так ласкал глаз грацией и ослепительной белизной, что мысль наслаждаться этим видом каждый день рассеяла его неприятные впечатления. Увидя, что кровать стоит изголовьем к окну, он решил сейчас же велеть переставить ее так, чтобы каждое утро открывать глаза на эту ослепительную даль, успокаивающую все страдания.
По ошибке он нажал два раза вместо трех кнопку электрического звонка и вместо коридорного на пороге комнаты появилась горничная.
Это была тщедушная немочка, на которую мать природа поскупилась во всех отношениях, даже в смысле юношеской свежести; ее душа была еле прикрыта телом, и, вдобавок, на одном из голубых окошечек этой души, маленьких и точно полузакрытых, было ярко-белое пятнышко, напоминавшее приклеенный к зрачку кусочек бумаги. Ее худое и бесцветное лицо, черное, полинявшее платье, не первой чистоты передник и маленький чепчик, криво приколотый на растрепанных, более желтых, чем белокурых волосах, придавали ей вид несчастной послушницы, служащей чем-то вроде половой тряпки в монастыре, где на ее обязанности лежат все самые тяжелые работы. Но на лице этой обиженной судьбою девушки было выражение такой чистосердечной и мягкой доброты, что прежде, чем заговорить, молодой человек одну секунду глядел на нее с чувством симпатии; она же опустила под его взглядом голову с робким и печальным видом, точно покорялась несправедливости природы, как все убогие и мягкосердечные люди, особенно в юношеском возрасте, при виде красивого человека.
— Я ошибся, — сказал молодой человек, — мне нужно коридорного.
Она ответила слабым голосом и с заметным немецким акцентом:
— Все равно. Прикажите, что вам нужно, я готова на все.
Наивность последней фразы вызвала у молодого человека улыбку; она тоже улыбнулась, сама не зная почему, и показала свои некрасивые зубы, нисколько не портившие, впрочем, ее симпатичной улыбки. Отпуская ее, он спросил, как ее зовут.
— Иустина, — ответила она и добавила, выходя: — К вашим услугам, синьор.
Как могла справиться эта бедняжка с трудною и утомительною работою в большой гостинице? Молодой человек был поражен, узнав, что она убирала одна все комнаты в первом этаже, и почувствовал к ней искреннее сострадание; но еще более он пожалел ее, услышав, что вся прислуга в гостинице называет ее не Иустиною, а Nichts (ничего); это прозвище было дано бедной изможденной девушке из за ее маленького роста и худобы. Ему было поистине тяжело видеть, как она спускалась по лестнице с горами белья на руках, изогнувшись назад, точно она готова была упасть на спину, или, когда она в полном изнеможении садилась на скамейке в коридоре, чтобы перевести дух. Бедная Nichts! И как быстро она работала! И с какою доброю улыбкою она спрашивала каждое утро, появляясь на пороге его комнаты:
— Могу я убирать вашу комнату, синьор?
Из чувства сострадания он стал обращаться с нею в высшей степени мягко и деликатно; в ответь на это она служила ему с удвоенным усердием и выказывала ему глубокое уважение, точно он был важный господин, много старше ее.
Сидя за письменным столом, он почти не слышал, как она убирала его комнату, так осторожно она делала все, чтобы не помешать ему. Он слышал шуршанье половой и мебельной щетки, стук умывальной чашки и кувшина и легкий шум передвигаемых стульев, но неслышал ни ее шагов, ни дыханья. Ему казалось, что все делает какая-то тень. Иногда он думал, что ее уже нет в комнате, и его заставлял встрепенуться, точно голос невидимого духа, ее внезапный вопрос: «Прикажет еще что-нибудь, синьор?» Впрочем, иногда он чувствовал ее присутствие в комнате. Но тогда она стояла неподвижно, вероятно, от усталости. Однажды он обернулся в такой момент и увидел, что она стояла и глядела на море с таким печальным видом, что ему стало жаль ее, и он спросил:
— Вы устали, Иустина? Вас что-нибудь огорчает?
Она сейчас же опомнилась и ответила с улыбкою:
— Нет, я не устала, и меня ничто не огорчает. Благодарю вас, — и с усердием принялась за работу.
Желая выказать ей участие, он спросил однажды Иустину, откуда она. От этого вопроса глаза ее заблестели, как от ласки. Она стала рассказывать с большею живостью на итальянском языке, но с немецким построением фраз. Она была из Кельна, из семьи скромного чиновника, который умер молодым, оставив семью в нужде. Она должна была зарабатывать себе на пропитание и приехала горничной в Италию, в Ливорно, куда ее вызвала одна подруга, служившая уже горничной в гостинице. Когда она выучилась там немного по-итальянски, ее взяла к себе одна дама из Милана, чтобы преподавать немецкий язык ее двум девочкам, и увезла с собою в Милан. Через три месяца дама уехала в Америку, и она снова осталась без всяких средств к жизни. Прочтя в газете объявление, что в Леванто требуется горничная, Иустина обратилась туда письменно с предложением своих услуг, была принята и приехала в эту гостиницу год тому назад. Тогда же она потеряла мать.
Молодой человек спросил, есть ли у нее братья и сестры. Иустина ответила утвердительно и, простояв секунду в раздумье, она робко спросила:
— Позволите показать их вам?
Не дожидаясь ответа, она исчезла из комнаты и через две минуты вернулась, запыхавшись, и положила на столик фотографии братьев и сестер с гордым видом, который молодой человек понял, увидя, что все они одеты, как господа.
— Все они живут хорошо, неправда ли? — спросил он.
— Да, — ответила она тоном, в котором кроме гордости слышалась и печаль: — все они «лучше» меня.
— Благодарю вас, Иустина, — сказал молодой человек, возвращая ей портреты. — Я очень рад, что узнал вашу семью.
— Я еще более рада этому, — ответила девушка. — Вы очень добры, синьор.
Начиная с этого дня, он постоянно видел в ее глазах выражение благодарности и часто замечал, что ее взгляд ищет его. Оборачиваясь иногда на лестнице, он видел то ее плечо, то ленту чепчика, то край платья, исчезавшие где-нибудь за дверью или за углом; он понимал, что Иустина приостанавливалась на секунду, чтобы взглянуть на него прежде, чем он заметит ее. Сидя иной раз в своей комнате у столика, когда она вытирала пыль с мебели, он видел одним глазом, как она махала метелкою в воздухе, ни до чего не дотрагиваясь, и понимал, что она глядит на него, делая вид, что работает. С каждым днем Иустина становилась все заботливее к нему. Однажды утром, когда он собирался выходить, она сказала ему с мягким упреком:
— Без пальто в такой дождь! Это нехорошо, синьор!
Увидя другой раз, что у него вылезает галстух, она вытянула руку, чтобы поправить его, и немедленно отдернула ее, точно опомнившись; но в ее грациозном жесте было столько уважения к нему, что он был тронут, как от самого милого и приветливого слова.
С этих пор он стал чаще заговаривать с нею и расспрашивать ее о ее семье, о Кельне и о первых месяцах ее жизни в Италии. Она была, повидимому, очень довольна таким отношением к себе и стала много разговорчивее, сражаясь с возрастающим пылом против трудностей итальянской грамматики. Но его внимание приковывали к себе не столько ее слова, как лицо, представлявшее для него загадку; он нередко спрашивал себя, в чем же в сущности кроется это трогательно-приветливое выражение и каким образом неправильные и неприятные для глаза черты производят на него впечатление красивого лица, покрытого уродливою маскою. Он заметил, что в разговоре она всегда глядела на море с видом заключенного, который смотрит на него сквозь решетку, как на что-то неимоверно далекое; казалось, что она видела в этой пустынной дали изображение своей собственной жизни и спрашивала у моря объяснения своей судьбы. Он понимал, что море должно было служить ей развлечением и утешением, поприщем, на котором ее мысль дышала свободно и искала лучшего будущего, единственною красотою и поэзиею ее бедного существования. И поглядев на море, она почти всегда заканчивала свою краткую речь — точно говорила сама с собой словами: — Бедная Nicht!
— Почему вам дали это прозвище? — спросил ее однажды молодой человек, думая, что ей будет приятно предположить, что он не понимает причины.
— Потому что я такая, — ответила она с печальною улыбкою, в которой не слышалось, впрочем, ни малейшего чувства обиды, и указала глазами на свою тщедушную фигурку.
— Мне было-бы очень приятно, синьор, — добавила она после, некоторого колебания: — если-бы вы тоже звали меня Nichts.
— Почему, Иустина?
— Не знаю, — ответила она. — Потому что это более... как-бы сказать... vertraut... проще, фамильярнее...
Она делалась с каждым днем откровеннее с ним и перестала скрывать от него свои огорчения. Однажды утром он застал ее со слезами на глазах.
— Что с тобою, Nichts? — спросил он ее.
Это вырвавшееся у него «ты» вызвало у нее жест удивления и радости; она высказала ему всю правду и немного отвела душу с ним. Два последних дня она еле держалась на ногах от усталости. На ее обязанности лежала уборка восемнадцати комнат, и хорошо, если-бы ей приходилось исполнять только необходимую работу. Беда была в том, что люди совершенно не считались с силами бедной Nichts. Не все посетители гостиницы были похожи на «синьора». Многие из них относились к ней без всякого сожаления и не знали границ злоупотреблению ее трудом, особенно дамы. Некоторые поминутно звонили и заставляли ее бегать по лестнице, чтобы закрыть ставни, положить сложенную газету под ножку столика, перенести из одного угла комнаты в другой пустой чемоданчик. Одна дама изучала итальянский язык и десять раз в день требовала ее, чтобы спросить у нее название какого-нибудь предмета. Это было выше сил бедной Nichts. И, когда она уставала, то еще глубже чувствовала всю печаль своего полного одиночества; подруг у нее не было, родственники почти забыли ее и очень редко писали ей, а в довершение всего здоровье ее расстроилось.
Он задумался; его огорчало, что он не находит для нее слов утешения, которые не казались бы ему общими вульгарными фразами. Она прочитала это чувство на его лице и сразу утешилась, воскликнув веселым голосом: — Впрочем, знаете, кто работает, тот всегда жалуется. Кроме того, я чувствую себя лучше за последние дни. Здесь очень хороший воздух. Какой сегодня чудный день! Рыбная ловля будет удачная; вон все рыбацкие лодки! Поглядите, как легко они плывут.
Когда она обратилась в нему с обычным вопросом: — Прикажите еще что-нибудь, синьор? — из смутных воспоминаний о немецком языке, которым он занимался в молодости, внезапно выплыла в его памяти одна фраза, и он сказал ей в уверенности, что сделает ей приятный сюрприз: — Ich habe Nichts nötig (мне ничего не нужно). Иустина быстро обернулась, и лицо ее засветилось детскою радостью и удивлением, точно эти слова открыли ей кровное родство с ним. Она подумала, что он говорит по-немецки, но он сейчас-же разубедил ее. После этого он постоянно искал в памяти другие немецкие фразы и каждый раз, как он произносил их, в ее глазах светились счастье и благодарность, точно он подарил ей цветок.
Однажды вечером в гостиницу приехали из Милана старый господин с дочерью — прехорошенькою барышнею, с которыми он познакомился за год до того на Конском озере. На следующее утро он поехал с ними прокатиться по морю в парусной лодке. Взглянув из лодки в бинокль на окно своей комнаты, они увидел облокотившуюся на подоконник Nichts. Он не мог разобрать направление ее взгляда, но понял, что она глядит на него и на его спутников. Когда он вернулся, Иустина с необычайным усердием убирала комнату и была веселее обыкновенного, но держалась как-то неестественно и улыбалась принужденною улыбкою, которой он никогда не видел прежде на ее лице; все это очень удивило его, но особенно поразила его в ней странная разговорчивость, тоже более вынужденная, чем естественная. Но на этот раз он не придал всему этому большого значения.
Как-то другой раз, войдя однажды неожиданно в свою комнату, он застал Иустину разглядывающею полученный им в то утро и поставленный на комод портрет одной красивой дамы; на лице девушки так ясно отражалось смешанное чувство восхищение, грусти и печали, что он не долго думая и не отдавая себе отчета в своих словах, сказал: — это моя сестра. — При этих словах лицо ее засияло; она продолжала глядеть на портрет и воскликнула со вздохом: — Как она красива!
— Иустина, — сказал молодой человек, пристально взглянув на нее: — в лице женщины может быть что-то более красивое, чем то, что мы называем красотою, и это что-то женщина не может видеть в зеркале.
— В таком случае, — ответила девушка, не глядя на него, — она не может знать... и даже думать, что у нее есть это что-то.
— Нет, может, потому что она видит отражение этого, в глазах тех, которые разговаривают с нею.
Девушка поняла, поглядела на него и опустила голову с благодарною, но печальною улыбкою, точно она хотела сказать: — Ах! бедная Nichts! Недостаточно такой красоты, которой не видно в зеркале.
Легкая тень подозрения мелькнула в его уме; на следующий день это подозрение перешло в уверенность. Иустина принесла ему чистое белье и, протягивая руки, чтобы принять его, он нечаянно коснулся ее рук; она быстро отдернула их и покраснела до ушей.