Покидая своё село, Лавр вдруг с нежной грустью подумал, какое же оно красивое. С яблоневыми садами, окружённое полевым простором, принакрытое легчайшим прозрачным небосводом. Провожал его звон церковного колокола. Словно благословлял. Густой и протяжный, он плыл в нагретом солнцем воздухе над луковками церкви, над принаряженными домами, над рекой.

Что гнало Лавра прочь из дома? Желание ли побыстрее избавиться от хорька или жалость, которая против воли просачивалась в сознание? Жалость к этому недотёпе Летаеву, так бесславно закончившему свою короткую жизнь. Этот Летаев искренне считал, что для справедливого уклада в стране надо изменить все порядки, установить новые законы. Он хотел поломать круговорот жизни, при котором работающий голодает, а тот, кто ничего не делает, получает все блага и удовольствия. Наивный! С другой стороны, Лавра даже восхищало, с каким жаром этот юнец готов был жертвовать собой, чтобы жить в ладу с совестью.

А чем была совесть для Лавра? Не обманывать себя и других, жить, думать, поступать так, как считаешь правильным и честным. Достаточно ли этого, чтобы чувствовать: я живу жизнь не зря? Раньше Лавр был уверен, что да, а теперь всё больше задумывался, искал в себе ответ. Искал – и не находил. Поэтому он и поехал.

Карету мерно потрясывало. Хорёк – тёмно-бурый с зеленоватым отливом – вылез из футляра гобоя и, встав на задние лапки, смотрел в окно на проплывающие мимо деревья.

В суете событий, наступивших после смерти Невы Леонтьевны, Лавр не успел как следует расспросить Летаева об обстоятельствах его убийства. Нет, кое-что Лисицын знал, но это были обрывочные сведения. Что-то тут, что-то там. Теперь же, решив всерьёз расследовать это дело, Лавр понял, что ему нужна вся информация. Как и в случае с покойной Невой Леонтьевной, он попросил Летаева говорить с ним без утайки.

– Давай-ка ты, сударь усатый, расскажешь всё по порядку. Где родился, где учился, как судьба привела тебя в Петровскую земледельческую лесную академию, а потом и к революционерам.

Вздохнув и пошевелив упомянутыми усами, хорёк нехотя приступил к повествованию. Родился Летаев в селе Барашкино Смоленской губернии. Мать рано умерла, оставив Алёшеньку сиротой. Воспитывала его тётка, склочная бабёнка с тремя детьми, с радостью сбагрившая лишний рот в сельскохозяйственную школу баронессы Беликовой. Вот тут Алёшеньке впервые повезло.

Беликова была женой крупного барона-землевладельца. Её, женщину добрую и мудрую, очень расстраивало, что крестьяне, будучи зависимыми от сельского хозяйства, на самом деле не умели эффективно пользоваться землёй. Чтобы ковать умелых будущих хозяев земли, сострадательная женщина долго мечтала создать учебное заведение, которое боролось бы с аграрной безграмотностью. В результате они с мужем купили имение почившей родственницы барона. Там, на хуторе Клёново, в конце девятнадцатого века они и открыли уникальную сельскохозяйственную школу.

Школа задумывалась как «идейное имение» для просветительства, развития сельского хозяйства и возрождения народной художественной культуры. И местная школа действительно поражала.

В основном здании были просторные меблированные классы, кухня и столовая. Для учеников из далёких мест построили общежитие, для учителей – квартиры. Школьную библиотеку оформили в виде сказочного домика с остроконечной крышей.

На территории также располагались специальные здания: мастерские, пчеловодческий музей и метеорологическая станция. Окружающий ландшафт распланировали с прицелом на сельскохозяйственный профиль школы, но не забыли и о важном для крестьян – рядом построили церковь.

В своей школе Беликова опиралась на православие и государственность. Курс обучения занимал шесть лет. В школу бесплатно принимали мальчиков и девочек всех сословий от десяти лет. Её посещали дети не только крестьян, но и мещан, служащих, ремесленников. На практических летних работах ученики получали питание от школы.

Сирот основательница брала на полное содержание. Вот по этой программе Летаев и попал на обучение. Как и все подростки, он носил аккуратную чистую школьную одежду и обувь. И это во времена, когда дети крестьян летом ходили в основном босиком, а зимой у большой семьи вполне могли быть одни валенки на всех. Здесь же на зиму школьникам выдавали подбитые мехом тулупчики, шапки и сапоги.

Окончив школу с отличием, Летаев без проблем поступил в Петровскую академию по сиротской квоте. Тётка к тому времени померла, и у Летаева фактически не осталось родни. Баронесса Беликова лично писала письмо ректору, просила за своего любимого подопечного.

– Вот и всё, что было до моего студенчества, – подытожил хорёк, уплетая яблоко. – Где-то через пару месяцев я познакомился с Петрухиным и впервые попал на заседание нашего подпольного кружка.

– Как тебя угораздило?

– Скучно было, я никого не знал в городе, а тут меня заметили на выступлении с докладом об особенностях развития сельского хозяйства в России и позвали…

Оказывается, поначалу студенты просто общались, обсуждали передовые статьи в газетах, читали вслух книги. Обстановка секретности быстро сближала людей, провоцировала запретные темы, а после – и запретные дела. Будущие революционеры стали собираться то у Петрухина, то у Мансурова под видом общества студентов-медиков. Председателем был Мансуров, замом у него – Петрухин, а Летаева взяли вроде как секретарём. За красивый почерк и старательность.

Сначала в обязанности его входило писать протоколы, готовить доклады. Потом доверили дела поважнее. Они собирали деньги на помощь политкаторжанам, переписывали и печатали прокламации и листовки. Рассказал Летаев и про последний день своей жизни, когда его выдвинули и предложили опасное и по-настоящему важное дело.

– Я такого дела два года ждал! – горячо закончил хорёк своё повествование под задумчивым взглядом Лавра.

– Ясно, что ничего не ясно. Значит, нужно действовать со всех сторон сразу. Неплохо бы для начала побеседовать с твоими однокурсниками.

– Это зачем?

– Вдруг среди ваших ходят какие-то слухи о твоём убийстве?

– Да нет, наши тут ни при чём.

– Я тоже так думаю, однако, как настоящий сыщик, обязан проверить все варианты.

Тут Лавр вспомнил свои собрания сыщиков и вздохнул: когда теперь он попадёт на них, одному Богу известно. Жизнь Лавра в последнее время становилась весьма непредсказуемой.

Хорёк, подумав, кивнул:

– Если надо, сходи к Папардину. Он жил со мной в одной комнате. Зайди в здание общежития, спроси, там у нас без пропусков.

– Беспропусков – это ваш главный?

– Какой же ты тугодум, а ещё сыщик, – фыркнул хорёк. – Главный у нас Мансуров…

– За тугодума покараю лишением кофия с коньяком на завтрак. С Мансуровым тоже надо будет побеседовать. Хотя тут даже лучше было бы зайти через эту его секретную барышню Ольгу, про которую ты рассказывал. Если бы Алвиана свела с ней знакомство, а потом пришла бы на ваше собрание…

– Ты тоже думаешь, что появление этой девицы на нашем собрании неспроста?

Лавр и сам не заметил, как они с Летаевым перешли на «ты», но решил, что это к лучшему. Странно слышать «выканье» от зеленоватого хорька, который догрызает твоё последнее яблоко.