Утром Лавру стало не до хорька. Ещё ночью он определил его в корзину Дуняши, сыпнув туда чуток соломы, которой повариха пересыпала картошку в погребе. Лавр, пока устраивал гостя, попытался заговорить с ним, спросив, что ему принести из еды, но зверёк забился в угол и молчал.

Лисицыну даже стало казаться, что он просто сильно ударился головой, а эта чертовка Алвиана (гипнозом она владеет, не иначе) внушила ему мысли о говорящем хорьке, чтобы позабавиться. Нет, конечно, Лавр подозревал, что в мире существует много непонятых, не раскрытых человеком тайн. Существует магия, в конце концов, сколько её ни запрещай. Поэтому версию о заклинании, способном переселить душу в чужое тело, отбрасывать нельзя. Да и батюшка Никон рассказывал, что грешников (а революционер, уж конечно, не святоша был) после смерти ждёт мрак и вечный холод. Его душа, очевидно, не заслужила права войти в Царствие Небесное, поэтому была обречена вечно скитаться между мирами.

Как бы то ни было, хорёк был с утра не главной проблемой. Лавра ждали в Гатчине. Быстро закончив свой туалет и перекусив вчерашним манником (его же довелось отведать и хорьку), Лавр запер дверь в комнату на ключ и поспешил на улицу. Уже тогда ему показалось, что как-то сильно ломит затылок, выкручивает суставы, но он решил, что всему виной вчерашнее падение и последовавшие за ним события.

Матушка видела, что за Лавром прислали карету, и поинтересовалась, какая нужда гонит сына из дома в такую рань.

– В нотариальную контору вызывают. Срочное наследственное дело.

Хорошо, что матушка не знала: в нотариальной конторе его отправили в отпуск. Работы не было, поэтому на служащих экономили как могли. А Лавр был и рад.

* * *

Гатчина слыла любимым местом императора. Все знали, что тот с юных лет любил этот обласканный Богом уголок земли, которому отдавали предпочтение и отец, и дед его.

Лавр каждый раз будто заново видел этот дворец, гордо возвышающийся над зеркальными озёрами и известный своими тенистыми аллеями в парке. Не зря на их создание тратились такие средства и выписывались из-за границы лучшие мастера садово-паркового искусства.

На пропускном пункте его уже поджидал адъютант Бескровного Жеребцов. Как всегда, бодрый и нарочито весёлый. Он же и повёл Лавра в сторону центрального входа. Дворец состоял из трёх основных частей: главного корпуса и двух каре, соединённых между собой проходами-галереями.

Бескровный принял его в бельэтаже «Арсенального» крыла, где обычно собирались министры с докладами. Рядом располагались приёмные комнаты, там устраивали обеды и ужины для гостей. В адъютантской теснилась резная мебель, а стены были увешаны картинами, изображавшими бои.

Через окно как раз был виден сад со статуями обнажённых богинь, та самая крепкая ограда, о которой рассказывал Бескровный, да караульные офицеры, её охраняющие.

– Вся история нашей страны пронизана непрерывной военной тревогой. Это русская судьба, от которой мы никуда не спрячемся, – печально молвил он, когда Лавр из вежливости поинтересовался, что нового слышно.

– Я имел в виду наше… ваше дело.

– Ах да, конечно.

– Чтобы попытаться настроиться на случившееся, мне нужно максимально подробно знать всё о пропавшей девушке – Ирине. И место бы осмотреть.

Вместо ответа Бескровный достал из-за полы сюртука фотокарточку, на которой великая княжна Ольга стояла, приобняв, по-видимому, свою фрейлину Ирину. Лавр чуть сдавленно хмыкнул. Сходство девушек было очевидно, а на прогулке, со спины и в шляпе, спутать их не составило бы никакого труда.

Правда, совсем не это сейчас заставило похолодеть кончики пальцев Лавра. Зверёк, уютно устроившийся на шее Ольги, чуть приподнял острую мордочку и смотрел на фотографа своими блестящими глазками-бусинками. Чёрные шерстинки, формировавшие корону, не оставляли сомнений – перед Лавром был тот самый хорёк. Его хорёк. Летаев или как его там вчера называла эта несносная цветочница Алвиана?

Лавру стоило больших усилий не выдать себя ни жестом, ни словом. Первым порывом было воскликнуть: «Да я его знаю!», но он тут же одёрнул себя. Сначала надо разобраться, как этот зверь вообще попал к нему на чердак. И потом, если он расскажет о хорьке, зверька немедленно заберут в столицу, вернут цесаревне. А как же тот факт, что в теле хорька сейчас якобы заключён Летаев? Две паскудные трети Летаева, который вздумал восстать из мёртвых и что-то там расследовать? И всё бы ничего, если бы последняя треть этого паскудного революционера не засела сейчас в самом Лавре. Да, он уже почти верил в это. И хотя он пока не ощущал в себе чужую душу (огурцы с водкой не в счёт), но он разговаривал с хорьком, а значит, переселение действительно произошло. Поэтому нельзя не верить в чары Алвианы, которая, хоть и недоучка, провела этот ужасный обряд. И теперь, чтобы собрать все эти куски чужих душ, вернуть всё как было, нужно искать сильного колдуна. Но и это пока вопрос второй. Ведь если хорька увезут, обратный обряд провести не удастся! Значит, о нём нужно молчать…

Все эти ужасные мысли крутились в голове у Лавра, рождая на его лице целую палитру эмоций. Бескровный всё это время невозмутимо вещал об охране во дворце, но даже он запнулся и уточнил:

– С тобой всё в порядке?

Лавр, судорожно сглотнув, кивнул:

– Душно.

А сам подумал: если он сейчас признается в том, что укрывает хорька, то станет едва ли не подозреваемым. Откуда у него зверёк? На фоне запутанной истории, случившейся с ним во время учёбы, новый скандал не пойдёт ему на пользу. С другой стороны, если попробовать рассказать Бескровному об Алвиане и Летаеве, есть вероятность получить помощь. Придворные магические работники могут знать, как бороться с переселением душ. Да, он выдаст их, Алвиану, возможно, посадят в тюрьму, а Летаев… Только Господь знает, что случится с его грешной душой. Но почему он, Лавр, должен заботиться об их благополучии? В конце концов, это они вторглись в его спокойную жизнь, хотели захватить его тело. И не факт, что потом Летаев вернул бы его. Лавр был почти уверен, что тот не преминул бы остаться в его образе до конца своих дней. Кто добровольно откажется от жизни в таком прекрасном молодом теле?

Пока Лавр то краснел, то бледнел, размышляя, что делать прямо сейчас, к Бескровному пришли министры.

– Охране я сказал, что собеседую тебя на должность, так что вопросов лишних задавать не будут. Походи, осмотрись. Тебя проводят.

– Я хотел бы осмотреть лошадь фрейлины, если позволите.

– Договорюсь, чтобы её вывели, – подумав, согласился Бескровный и сделал знак своему адъютанту устроить это дело. – Сейчас государь уедет на рыбалку, и мы всё осмотрим.

Лавр уже перевёл дух, решив, что в этот раз обойдётся без загадок, но Бескровный вдруг выдал:

– С хозяином дружит, дом сторожит,

живёт у крылечка, хвост колечком…

– Мне кажется, это ваш Жеребцов! – на голубом глазу выдал Лавр и поспешил скрыться, пока ему не влетело за такую скабрёзную шутку.

Выйдя в сад, Лавр пошёл налево и сразу увидел край чистейшего пруда. По словам сопровождавшего его молоденького офицера, в нём водились карпы. От пруда начиналась сосновая аллея, ведущая уже к озеру. Листья деревьев шуршали, будто хотели открыть Лавру свои секреты, а ветер-призрак скользил по дорожкам, унося с собой эхо чужих кулуарных разговоров.

– Я прогуляюсь, – кивнул Лавр офицеру и потопал вперёд. Пройдя чуть дальше, он заметил и лебедей, и деревянный мост, соединяющий берега. Дальше начиналась лесистая местность. Та самая, въехав в которую, фрейлина уже не вернулась.

Из-за поворота показались двое всадников, направлявшихся к мосту. За ними следовало ещё человек десять верхом, и только потом – императорская карета. Копыта лошадей дробно стучали по дереву, постепенно удаляясь. Лавр поспешил укрыться за деревом и наблюдал уже оттуда.

Он знал, что во время рыбалки на Гатчинском озере императора сопровождала «особая охрана», обычно в составе минимум двадцати человек. Группа эта всегда вверялась, как правило, унтер-офицеру – камердинеру, причём только он один имел право идти за лодкой по берегу. Солдаты же, входившие в состав группы, обязаны были, не показываясь, следовать за императором, скрываясь в кустах.

Лавр не заметил, как Бескровный почти бесшумно приблизился к нему на вороном скакуне.

– Вот лошадь Ирины. Во избежание кривотолков сделал вид, что сам хочу прокатиться.

Спешившись, он передал поводья Лавру, а сам пошёл вдоль ограды, задумчиво поглядывая по сторонам.

– Вы снова стали курить? – удивился Лавр, принюхиваясь.

– Если бы! Жена запрещает, говорит, что так я быстрее отправлюсь на тот свет, а её капризы станет некому выполнять. А с чего ты…

– Поводья пахнут табаком… Хотя…

Лавр шумно втянул ноздрями воздух и довольно кивнул:

– Точно, это нюхательный табак. Редкий сорт. Дорогой. Кажется, шведский. Смородинов одно время покупал такой, потом его перестали завозить в лавку…

– Табак, говоришь? Нет, Ирина тоже таким не баловалась. А лошадь, кроме неё, никто не брал. Конюх разве что, но он пневмонией зимой переболел, курить бросил. Спрошу про табак… Может, это и правда какая-то зацепка. За поводья лошадь схватил похититель, употребляющий нюхательный табак?

– Я попытаюсь, но не обещаю. Если что-то придёт…

– Вот и молодец, – потрепал его по плечу Бескровный и всё так же задумчиво уставился на окрестные пейзажи.

– Когда-то я был человеком, абсолютно не склонным к суевериям, но на моей практике очень часто попадались дела с мистичным оттенком. Так что теперь я не гнушаюсь прибегать к консультациям учёных умов, священников и даже колдунов!

– А здесь, при дворе в Гатчине… тоже есть колдуны?

Бескровный грустно кивнул:

– Те, что сейчас состоят на службе, не так уж сильны именно в магии. Былое мастерство растеряно, а практиковаться в новом уже практически нигде нельзя. Они ценятся больше за свои знания, лечат, кровь останавливают, делают заговоры, ставят защиту. Всякие там амулеты, браслетики. Я не особенно в это вникаю, считаю, что на всё воля Божья. Кому суждено сгореть – тот не утопнет.

– Знаю, что большинство сильных дворян со временем постарались приглушить свои способности.

– Это было не в чести, вот никто особо и не выпячивал. Я, например, никогда и не мог похвастать особым даром. Разве что магию могу учуять, как будто пахнет жжёным вереском. А вот твой отец из нашей ветви был самым одарённым.

– Хорошо здесь, – заметил Лавр после того, как оба помолчали, засмотревшись на воду, искрившуюся под лучами солнца.

– Гатчина… – протянул Бескровный, – напоминает мне мои юные годы. Они уже скрылись за поворотом. Отшумели восьмидесятые, пролетели девяностые, вот уже и новый век начался. Оба мы меняемся в возрасте: Гатчина молодеет, а я старею. Где они теперь, тихие дворики моего детства? Каждый раз, приезжая туда, я задаюсь вопросом: старая Гатчина, ты была или не была? Кто ответит, куда она исчезла?

Последний вопрос как будто вернул его к дням сегодняшним, и он, тряхнув седой шевелюрой, ещё раз проговорил с Лавром все моменты исчезновения Ирины и хорька. Лавр сделал кое-какие пометки, попросил снимок Ирины, прошёлся по лесу, присматриваясь к стволам деревьев. А в это время ветер в аллеях дворцового парка заметал чьи-то невидимые следы…

Домой Лавр вернулся уже совсем больным, решив, что это всё вчерашний дождь. Он вымок, перенервничал. Ломило виски, его бросало в жар, но он упорно сидел в кабинете, вычерчивая план дворца и строя версии. Было уже совсем поздно, когда Лавр, пожелав спокойной ночи обеспокоенной его состоянием матушке, наконец, добрался до постели. Выпив стакан тёплого молока, он почувствовал, что, наконец, засыпает. Нет, сегодня он был определённо не готов принять алкогольную микстуру, чтобы лицезреть свои видения.

Уже провалившись в температурный сон, Лавр услышал чей-то протяжный вой. Он тут же вскочил и уставился в темноту широко открытыми глазами. Постепенно до него дошло, что крик доносится из кухни. Дуняша стояла, как истукан, лишившись дара речи. Хотя только недавно выла, как заправский волчара.

– Крыса! Гигантская крыса! В крови! – тыча пальцем в сторону кладовой, мычала она. Уже понимая, что там увидит, Лавр отворил дверцу кладовой. На одной из полок стояла запечённая рулька, и именно её сейчас с остервенением грыз хорёк. Мордочка его действительно была в чём-то красном. Лавр бесцеремонно ухватил его за шкуру, поднёс к носу и понюхал.

– Вино, – мрачно констатировал он.

– Вино? Разве крысы пьют? – в оцепенении падая на табурет, просипела Дуняша.

– Это хорёк. И, похоже, он тот ещё пьяница. Как же я мог о тебе забыть…