Психиатрическая клиника доктора Жемочкина, расположенная почти на границе с густым лесом, напоминала затерянный во времени замок. Сегодня, когда с утра туман окутал всё своей липкой влажностью, это сходство было особенно очевидно. Вокруг больницы раскинулся ухоженный, преимущественно фруктовый сад. Пионы радостно распахнули свои головки, запах свежести смешивался в воздухе с отдалённым ароматом лекарств, почему-то навевая меланхолию.

Высокие стены из серого камня, обвитые плющом, да окна с узорчатыми решётками надёжно охраняли свои тайны от посторонних.

Некоторые пациенты бродили прямо по саду. Кто-то тихо бормотал стихи, другие же просто смотрели в пустоту, искали ответы на вопросы, которые не имели смысла. Отдельные лица были искажены непониманием происходящего, но иногда в них вспыхивала искорка жизни: кто-то вдруг разражался смехом или каким-то удивительно точным наблюдением.

Лавр попытался обратиться к одному приличного вида мужчине с трубкой, чтобы спросить, где кабинет доктора, но тот ответил вопросом на вопрос:

– Меня всегда интересовало, где тонкая грань между безумием и гениальностью? Может, вы знаете?

– Увы и ах…

Вход нашёлся сам, к нему привела широкая вытоптанная дорожка. Внутри больницы царила тишина, нарушаемая редкими шагами медсестёр и тихими вздохами пациентов. Длинные коридоры, наполненные тусклым светом газовых ламп, казались бесконечными. Двери в палаты то и дело поскрипывали, любопытные высовывались и смотрели вслед Лавру. Наконец, ему встретилась полная женщина в переднике с подносом в руках, очевидно кухарка, объяснившая, где искать доктора Константина Жемочкина.

Кабинет его, расположенный на втором этаже, напоминал тихую гавань в бурном море человеческих страданий. В центре стоял массивный дубовый стол. На нём лежали медицинские карты, аккуратно уложенные в стопки, и старинный стетоскоп. В шкафах за стеклом Лавр заметил банки с формалином, в которых плавали странные образцы – напоминание о том, что наука порой идёт рука об руку с ужасом.

В углу кабинета дремал кожаный диван с потёртыми подлокотниками. Стены украшали чёрно-белые зарисовки. «Портреты бывших пациентов», – пояснил Жемочкин. Лавру представилось, как часто доктор останавливался перед этими изображениями, пытаясь отыскать искру света в своём тёмном царстве.

– Этот кабинет не просто рабочее пространство. Это святилище, где сталкивались рацио с безумием, – пошутил Жемочкин, гостеприимно улыбаясь. Он был высоким, тёмно-русые волосы слегка отливали серебром, а лицо не было лишено приятности. Лавру уже доводилось видеть доктора года два назад на званом ужине у светлой памяти князя Кукоцкого-старшего и даже на приёме по случаю знаменательного события: открытия женской лечебницы с постоянными кроватями Н. Л. Жемочкиной.

– У вас тут царят довольно… э-э-э… свободные порядки, – заметил Лавр. – Пациенты гуляют. Это точно не опасно? В том отношении… Я думал, нездоровых людей лучше содержать под присмотром.

– Так утверждает холодная логика науки, но порой даже самые строгие умы не могут объяснить загадку человеческой души, – грустно молвил доктор Жемочкин и глянул как-то по-особому. Именно так – сочувствующе и с теплом – и должен взирать на своих пациентов доктор. – Я считаю, врач обязан смотреть на смирительную рубашку как на страшное оружие, а на себя, если применяет её, как на убийцу.

– Что же, интересно. Но я, собственно, хотел бы побеседовать с вами о супруге вашей, Неве Леонтьевне. Чувствую себя вправе обратиться к вам как к супругу. Тем более – к врачу. Да и жена ваша сказала, что я могу беспрепятственно вести дело.

– Я весь внимание.

– Насколько я понимаю, секретов от вас у неё нет. Неву Леонтьевну беспокоят странные вещи. Я бы мог отнести всё ею сказанное в разряд нервических реакций, расстроенного воображения. Но то, что я знаю о вашей супруге, идёт вразрез с такой теорией. Женщина она основательная, серьёзная, ранее не замеченная в экзальтациях.

– Совершенно верно. Я вам больше скажу, именно я настоял, чтобы Нева отправилась к вам. Жаль, в тот день не смог сам ехать с ней, много работы. Нам рекомендовали вас как специалиста по трудноразрешимым вопросам. Это дело с анонимными письмами Меньшовой. Вы тогда быстро выяснили, что письма с угрозами пишет она сама себе. А ведь никто не мог отследить момент, как они к ней попадали. Ловко вы этот её трюк с дуплом разгадали… И мы смогли заподозрить у неё раздвоение личности. Почтенная женщина пролечилась у меня и теперь уехала восстанавливаться на воды. Всё тихо, без скандала с полицией… Вот и у нас деликатное дело. Сами понимаете, не хотелось бы, чтобы оно получило огласку. Если моей Неве кажется, что ей угрожает опасность, мы должны всё проверить.

– Вы тоже думаете, что сына Невы Леонтьевны околдовала… э-э-э… ведьмарка?

– Ведьмарка? Аха-ха! – откинув голову назад, доктор смачно расхохотался. – Знаете, я человек науки и мало верю в современную магию. Нет, безусловно, каждая женщина чуточку ведьмарка, ведь так?

Лавр слабо улыбнулся, пытаясь представить свою матушку или Соню с Дуняшей верхом на мётлах.

– Как врач, я думаю, что есть вполне реальные факторы, способствующие уменьшению веры в колдовство среди простого люда. У нас улучшилось медицинское обслуживание, появились различные социальные институты. Посмотрите на мою библиотеку: с развитием медицинских знаний у нас изменилось представление о психических заболеваниях.

– Хотите сказать, что прежних одержимых и ведьм начали запирать в сумасшедшие дома?

– Их стали лечить. Кликуши, порченые… Это всё диагнозы, а не проклятия бабки Авдотьи, позавидовавшей новому платью соседки. Но слухи о магии упорно насаждаются среди народа. В то время как её официально запретили в светском обществе, государству выгодно представление людей о неких опасных и сильных существах с дьявольской натурой, желающих разрушить «добропорядочное общество». Вот вы, дворянин, обладаете силой?

– Нет. Ни я, ни матушка не наделены магической силой, хвала Всевышнему.

– Тоже верите в эти страшилки, что всех особенных забирают в секретное ведомство при дворе?

– Ну, страшилки или нет, а обычно эти люди для общества потеряны. Они поступают на службу, в особое подразделение. А это, насколько я знаю, очень закрытая иерархическая структура. Ни семьи, ни частной жизни. Только служение. Не думаю, что я был бы готов к такому. Кстати, доктор, как давно вы практикуете?

– Мой трудовой стаж отсчитывается с 1886 года. Начинал я в первой в стране психиатрической больнице-колонии в Нижегородской губернии. Там у нас практиковались самые передовые методы лечения душевнобольных, сочетавшие медикаментозную терапию и терапию средой, труд и меры нестеснения. Несколько лет работы под руководством главврача Туманова сделали из меня, не побоюсь этого слова, профессионала. Кстати, та психиатрическая больница функционирует и сегодня.

– Чего уехали?

– Знаете, хотел помогать людям, которые раньше были лишены такой помощи. Я был первым, кто провёл перепись всех психически нездоровых в близлежащих деревнях и сёлах. Да и… политический момент.

Для изучения заграничного опыта доктор Туманов не раз бывал в командировках в странах Западной Европы. Несмотря на глубокую погружённость в работу, он стал сочувствовать революционным идеям. В какой-то момент наша больница стала приютом для писателей, поэтов и прочих вольнодумцев. Переехав сюда лет семь назад, я сначала поработал в больнице, а потом построил свою клинику на средства меценатов. Здесь не просто лечебница, а также своего рода колония для лиц с затяжными формами расстройств, есть и семейный патронаж для выздоравливающих и хронических больных. Несмотря на компактность, отделений хватает. И дело пользуется спросом. Едут со всех уголков нашей империи.

– А как же столица?

– Не поверите, в столице за психиатрию взялись позже, чем в провинциальных Москве и Нижнем. То не хватало денег, то строительство тормозила Русско-японская война. Так что в этом плане мы даже опережаем их врачей.

Постепенно завязалась интересная дискуссия, и Лавр всё-таки решился открыть доктору свою беду. Рассказал, что под влиянием алкогольных паров зачастую видит всякое…

Обычно при таких словах врачи начинали усмехаться в усы, но Жемочкин слушал серьёзно. Тщательно вымыв руки, он с позволения Лавра ощупал его голову, что-то замерил, простучал молоточком колени. Даже нажимал на определённые точки на шее и под ключицами: Лавру делалось то щекотно, то больно.

– Приступы, говорите? И после них вы пророчите?

– Не то чтобы, – Лавр уже пожалел, что разоткровенничался. Сейчас доктор решит, что его жена наняла психа. – Как будто вижу больше, чем остальные… И всегда, когда выпью хоть немного алкоголя. Я уже и не пью вовсе. Боюсь.

– Случай очень интересный. Узнайте у вашей матушки, не было ли у вас в роду эпилепсии. Иногда такие приступы могут быть связаны с этим коварным заболеванием. Или…

– Или?

– А вдруг и правда магическая сила? – одними губами прошептал Жемочкин, косясь на дверь, словно их могли подслушивать. – Помню, вы сказали, что у вас её нет, но она может пробудиться не сразу. Это может быть предвестник… Сначала нужно исключить вероятность нервных расстройств. Ну если я больше пока ничем помочь не могу, то мне пора на осмотр.

Лавр покидал кабинет Жемочкина в глубокой задумчивости. Его жизнь последнее время всё больше напоминала бульварный роман: тайны, ведьмарки, магия, семейные трагедии и похищения. Когда там уже счастливый финал?