Настоящее имя Бернарда Химмеля[2] вообще-то было Фриц Райтер. Но он взял себе творческий псевдоним ещё в художественной школе и был убеждён, что частью своего успеха обязан именно этому.

– В том, что твой прорыв пока не состоялся, виновато не имя, – сказал он однажды Ною. – Если бы меня звали Ной Бах, мне бы не пришлось брать себе псевдоним.

Бернард был старше Ноя на двенадцать лет, но оставался ему лучшим другом и служил для него образцом. Он был куда удачливее, и не только потому, что дольше занимался живописью. Прорвался он в свои двадцать пять лет, когда был на восемь лет младше, чем Ной сейчас.

– Твоему искусству не хватает истории, – постоянно поучал он Ноя. – Художественным критикам, музейщикам и галеристам всегда требуется история, которую они могли бы рассказать, показывая картины. Ты слишком много экспериментируешь. А по твоим картинам должно быть сразу видно: это Бах. И чтобы можно был сказать почему.

У самого Бернарда Химмеля таким «пунктиком» было мерцание между абстракцией и образностью. В его картинах всегда можно было обнаружить и то и другое. То, что на первый взгляд казалось абстрактным, оказывалось, если присмотреться, образным. Акварель облака, заполняющего картину, при ближайшем рассмотрении выказывала черты лица. Или холст, запятнанный случайно брошенными мазками, проявлял в себе живописный болотистый ландшафт. Он то и дело создавал акриловые абстракции круглого формата: зрители могли их вращать, чтобы с каждым новым углом поворота обнаруживать что-то неожиданное и предметное.

Ной обычно старался не возражать Бернарду, но в этой строгой характеристике усматривал ограничение художественной свободы. Его собственным отправным пунктом было: я хочу делать всё и экспериментировать со всем, что захочу.

Бернард возражал ему:

– В этом видится неуверенность. Да это и есть неуверенность. Люди не хотят покупать эксперименты художников. Хотят только результаты экспериментов.

Однажды, когда дискуссия об этом приняла уже горячий оборот, она увенчалась восклицанием Ноя:

– Да это же не искусство. Это маркетинг!

Бернард и по сей день не простил ему этого суждения. Иногда, показывая Ною свою свежую работу, он называл её своим «последним рыночным изделием». Смех, с которым он это произносил, всегда звучал немного горько.

Ещё одним признаком рыночного подхода Бернарда к искусству было для Ноя то, что в домашнем холостяцком хозяйстве того царил прямо-таки педантичный порядок, зато в его мастерской всегда присутствовал художественный хаос.

Когда Ной однажды заговорил с ним об этом, тот объяснил:

– Я потому и не принимаю коллекционеров у себя в квартире. Иначе бы они не видели во мне художника.

Когда Ной однажды упомянул рыночный подход Бернарда в разговоре с Камиллой, она сказала:

– Немного маркетинга не повредило бы и тебе тоже.

Теперь они с Бернардом сидели в продавленных, испятнанных кожаных креслах его огромной мастерской, освещённой только с крыши – застеклённой пилообразной крыши перестроенного здания небольшой фабрики. Стены были без окон и предназначались для картин. Симфоническая музыка, исходящая из хай-эндового бокса, смешивалась с запахами краски. Из кухонной ниши доносилось урчание кофеварки «Биалетти». Бернард направился туда и вернулся с двумя дымящимися чашками.

– Валяй, рассказывай.

– Она хочет расстаться со мной.

– Камилла?

– А кто же ещё?

– У неё появился другой?

– Пока нет. Но будет, куда он денется.

Бернард чуть не поперхнулся:

– Ты это серьёзно?

– Это не я, а она. Уже присматривается.

Бернард пил свой кофе, качая головой.

Ной продолжал:

– Она говорит, что не хочет всю жизнь заниматься ненавистной профессией только ради того, чтобы другой за её счёт мог заниматься тем, в чём он раскроет свой потенциал. Даже если она его ещё любит. И при этом она ещё и плачет, как будто это я её бросаю.

– Особенная женщина, – сказал Бернард.

– Да. Поэтому я и не хочу её терять.

Бернард задумчиво посмотрел на младшего друга и завёл за ухо прядь своих густых каштановых волос длиной чуть ли не до плеч. Наконец он сказал:

– Она, конечно, права. Многие женщины находятся в таком же положении. Но лишь немногие делают хоть что-то, чтобы изменить положение, пока ещё не поздно. С этой точки зрения решение Камиллы вполне разумно.

– Но бессердечно.

– Сердце и рассудок – это естественные природные враги. – Бернард долил себе кофе. – И что теперь? – спросил он. – Что ты собираешься делать?

– Попрошу Камиллу немного потерпеть – до вернисажа.

– Терпение – редкое качество у женщин лет тридцати.

– У меня хорошее предчувствие насчёт моей предстоящей выставки.

Это утверждение Ноя прозвучало немного вопросительно.

Бернард не ответил.

– Ты в этом сомневаешься?

Бернард помедлил.

– Я сомневаюсь не в выставке. А в галерее.

– Я бы и сам предпочёл твою. Но Штайнер тоже ничего.

– Но это не галерея для больших прорывов, нет. Для этого она слишком смешанная. Тебе следовало бы обращать внимание на контекст. Среди двух очень средних выставок и хорошая не будет выглядеть хорошо.

– Я знаю, ты это всегда говорил, но… Ты и сам знаешь это «но»: мне не приходится быть разборчивым. Это могут себе позволить только такие, как ты. А нашему брату остаётся брать то, что дают. Или уж совсем не выставляться.

– А это иногда и лучше. – Бернард посмотрел на Ноя с вызовом.

Тот лишь пожал плечами и повесил их как что-то неподъёмно тяжёлое.

– Мне сейчас просто нужны деньги.

– Ну так добудь их как-то по-другому.

Ной кивнул и простился.