– А вам назначена встреча? – спросила Розалия у двоих мужчин в тёмных костюмах. Они стояли у приёмной стойки. – Здесь у меня ничего не записано. Вы по какому делу?

– Это мы хотели бы сказать ему лично, – ответил один из двоих.

Розалия помотала головой:

– Доложить о вас так я не могу, какое-то ключевое слово вы всё-таки должны мне сказать.

– Надзор за финансовым рынком.

Розалия нехотя позвонила:

– Тут к вам пришли из службы финансового надзора. Минутку. – Она подняла глаза к тому, кто произнёс это ключевое слово: – Господин Цаугг хочет знать, о чём пойдёт речь.

– Об акционерном обществе «Консиагона».

Розалия повторила его слова в трубку. Потом сказала обоим посетителям:

– Сейчас за вами придут.

Спустя десять минут Петер Цаугг уже вывел своих посетителей, чтобы проводить их. Розалия крикнула ему вдогонку:

– Петэ, не забудь, что в половине двенадцатого придёт господин доктор Вайербах!

– Позвони ему, отмени! – отозвался Цаугг.

Ещё до обеда явились двое мужчин и одна женщина, они предъявили свои документы и показали Розалии доверенность, подписанную Цауггом. Она попросила их подождать и сделала один звонок. Вскоре после этого снизу приехал на лифте Штоккер и увёл их с собой, в архив.

Больше они уже не показывались, но сотрудники, приезжающие на машинах, говорили, что в подземном гараже загружают в серый фургон коробки с папками.

Камилла встретила у себя на этаже Курта Штоккера, который совершал свой обычный обход. Он тайком показал ей большой палец и горестно подмигнул.

Вскоре после того их разговора в пиццерии она назначила по телефону встречу с сотрудницей службы финансового надзора, и эта встреча состоялась уже на следующий день. Она не пошла на работу, сказавшись больной, отправилась в надзор с нужными снимками и сделала заявление перед двумя служащими под видеозапись.

Через два часа её отпустили, дав ей обещание, что она останется анонимной.

Ей совсем не хотелось, чтобы средства массовой информации выставили её осведомительницей. Это плохо сказалось бы на её послужном списке, а он ей вскоре, пожалуй, снова понадобится, потому что «Цаугг & партнёры», возможно, перестанут существовать после скандала, который теперь разразился.

Ближе к вечеру Петэ снова вернулся в офис. Он пытался сделать вид, будто ему всё нипочём, но не обязательно было хорошо его знать, чтобы заметить, как он встревожен и напуган. Так, по крайней мере, говорили сотрудницы Камиллы. Самой ей он не попадался, и она была этому рада.

У неё был план на следующий день анонимно дать одному экономическому изданию подсказку. Но это не понадобилось. Уже на следующее утро камень сам покатился с горы. Один сетевой бульварный экономический журнал озаглавил свою статью: «Никак у “Цаугга & партнёров” запахло отмыванием денег?»

В коротком тексте писали, что служба финансового надзора устроила облаву на респектабельный консультативный орган и коробками вывозила оттуда арестованный доказательный материал.

Значит, кто-то другой из коллег Камиллы взял на себя эту грязную работу. Лавина покатилась.

Тема не ограничилась экономической прессой, для этого Цаугг был слишком известным светским львом и любил фотографироваться по всяким ВИП-поводам. А выглядел при этом слишком хорошо.

И теперь не было ни одного органа печати, который не опубликовал бы его фото – одиночное или в окружении знаменитостей. И каждый текст о тяжёлом подозрении заканчивался фразой: «Однако действует презумпция невиновности».

Сам Цаугг в следующие недели появлялся в офисе лишь изредка. Однажды его видели, когда прилетели три высоких чина из «Гермито интернациональ», фирмы, которая купила «Цаугг & партнёры» после смерти Патрика Хаслера, они провели целый день в большом зале заседаний и дважды заказывали пиццу.

И один раз Камилла встретила его в лифте. Она-то думала, что если гордая осанка натренирована годами жизни, то её не согнёшь и таким ударом.

Однако щетина прямо под носом выдавала, что он готов сдаться. Но, увидев Камиллу, он подтянулся и набрался сил на фразу:

– Да быть такого не может, что мы до сих пор всё ещё не отпраздновали твоё – ведь мы же на «ты»? – поступление к нам на работу. На следующей неделе, договорились?

При этом она заметила, каким тусклым стал его обычно такой озорной взгляд. Ей даже стало немного жаль его. Но лишь чуть-чуть. Она не хотела впадать в сентиментальность.

К удивлению Камиллы, его секретарша вскоре после этого позвонила ей и назначила ужин с ним. В ресторане «Среди своих» – как нарочно, в том храме гурманов, куда её однажды выводил Ной.

Почему Камилла согласилась, она сама не смогла бы себе объяснить. Может, она уже действительно начала вживаться в роль журналистки-расследователя, которой пыталась притвориться перед старым архивариусом Штоккером.

Но незадолго до назначенного срока секретарша снова позвонила ей и извинилась за своего шефа. Он, к сожалению, оказался занят.

После этого случая она долго его больше не видела. Но всем на удивление он снова появился, как раз на прощальном мероприятии Штоккера.

Это мероприятие проходило с большим размахом, в празднично оформленном фойе. Еду заказали в лучшем кейтеринге города, с избранными закусками для фуршета и итальянским музыкальным трио.

Цаугг предстал перед коллективом и начал говорить речь, но потом его стали душить слёзы. Под конец они со Штоккером упали друг другу в объятия и оба всхлипывали.

Вскоре после этого вечера появились результаты расследования холдинга в Андорре с доказанной связью с одним центральноамериканским наркокартелем. Этот холдинг долгие годы получал бизнес-консалтинговые услуги от фирмы Цаугга «Консиагона» за высокие гонорары.

Через два дня после этой публикации несколько в сторонке от той дорожки, у которой Ной многие часы подстерегал Цаугга, один бегун обнаружил под первым снегом труп человека в тесно облегающем спортивном костюме блестящего жёлтого цвета.

Рядом с ним были две бутылки от виски «Гленфидих» – одна пустая, а другая недопитая.

Цаугг выпил столько, что внутри был ещё тёплый, когда уже замёрз. Не такая уж плохая смерть, говорили некоторые.

У кофейного автомата новый архивариус и на все руки мастер сказал как-то собравшимся поникшим людям:

– Тот прощальный вечер был не для Штоккера. Он был для Цаугга.