– Увольняют после более чем тридцати лет работы. А ты уже в пенсионном возрасте?

– Ты не поверишь: в конце месяца как раз начинается пенсионный.

Камилла сразу поверила, но вежливо издала удивлённое восклицание:

– Что, правда? Уже в конце месяца? Ого!

– День моего рождения тридцатого – и мой последний рабочий день тоже.

К пиццерии «Автострада» относилась и заправка. Штоккер приехал с некоторым опозданием – намеренным, как догадывалась она. Он хотел, чтобы она увидела в большое окно, как он подъезжает на своей спортивной машине. На нём была лётная куртка и тесные джинсы, которые делали его длинные ноги ещё тоньше, но его самого не заставляли казаться ни моложе, ни спортивнее.

Сперва она скучала, когда он перечислял ей технические характеристики своего «мицубиси». И только своим вопросом о его увольнении она смогла переключить его на другую тему.

– Уже показательно, – с сочувствием сказала Камилла.

– Притом что была договорённость: я могу остаться работать, сколько захочу.

– И потом он изменил своё мнение?

– Нет, он умер. Тот, кто мне это обещал, был не Цаугг, а его партнёр, Пат Хаслер. Но никакого письменного соглашения об этом не осталось.

Он взял кусочек своей давно остывшей пиццы «четыре сезона». Камилла выбрала себе пиццу «маргарита» и половину оставила недоеденной.

– Мы были знакомы ещё с армии, Пат и я. Он был стажёром в звании фурира, а я в звании фельдфебеля. После армии мы потеряли друг друга из виду и потом встретились случайно, я как раз искал работу, а ему нужен был универсал на всё про всё. Он мне то и дело говорил: «И что бы мы только делали без тебя? Никогда не уходи на пенсию, никогда. Ты слышал? Никогда!»

– И теперь Цаугг вышвыривает тебя прямо в твой день рождения.

– Не сам Цаугг. Аккерман. Который у нас по персоналу, ты с ним наверняка встречалась, когда устраивалась к нам на работу.

– Да. – От комментариев она воздержалась.

– Он уже даже подобрал человека, который меня сменит, более молодого. Я ему объяснял, что архив – это как пазл из тысячи деталек, полных щекотливых подробностей, и хотел узнать, как во всём этом сможет разобраться человек со стороны, да ещё и молодой. И знаешь, что он мне ответил? «Незаменимых нет».

– А что же Цаугг? Он не вступился за тебя?

– Его задача в фирме всего лишь представительская, так он утверждал. И он не может вмешиваться в оперативные дела. Но это глупость. Одно слово Цаугга – и я бы не подлежал увольнению.

Он отрезал ещё кусочек от своей пиццы, и Камилла отвела взгляд, когда он отправлял этот кусочек в рот.

– Так он и не смягчился за те десять минут, которые он мне уделил. Знаешь, что он мне сказал на прощанье? «Всё равно всё пойдёт наперекосяк».

Он запил свой зачерствелый кусочек таким же выдохшимся пивом.

– «Всё равно всё пойдёт наперекосяк», – злорадно повторил он. – Но он даже не предполагает, насколько наперекосяк.

– А каким был ваш Хаслер? – спросила Камилла.

– Пат был… Пат был не такой, как Цаугг. Сдержанный. Скромный. Строго разделял фирму и личную жизнь. Мы его все любили. Но он не был таким жизнелюбом, как Цаугг. Для этого он был, – старик задумался, – слишком настоящим.

В пиццерию ввалилась группа мотоциклистов, шумно высвобождаясь из своих кожаных облачений.

– От чего умер Хаслер? – спросила она.

– От инфаркта. От третьего инфаркта.

– Это был стресс?

Штоккер многозначительно кивнул и спросил с полным ртом:

– А для чего ты ищешь обвинительный материал против Цаугга?

Камилла была подготовлена к этому вопросу.

– Я не собираюсь зачахнуть в финансовом отделе. Меня привлекает журналистика. Розыски, разоблачения, докапывание до сути. Вот это было бы дело. Уличить какого-нибудь процветающего бизнес-консультанта в чёрных делишках.

Штоккер ухмыльнулся:

– «Ещё всё пойдёт наперекосяк»! Ещё как пойдёт, мой дорогой!

Наконец Штоккер отодвинул тарелку. Потом положил на колени папочку, которую держал на стуле около себя, и щёлкнул её застёжкой. Достал оттуда несколько бумаг и протянул Камилле.

– Если что-то будет непонятно, спрашивай.

Она медленно их просмотрела.

В самом низу лежали учредительные документы акционерного общества «Консиагона», выписанные на некоего адвоката, и переписка с ним о том, чтобы оформить консалтинговую фирму на его имя. Доля его акций составляла два процента, для действительности документов было достаточно одной подписи.

Камилла спросила:

– Почему Патрик Хаслер во всех учредительских бумагах ставил свою подпись слева? Это ведь всегда ответственный уполномоченный, а справа ставит подпись подчинённый.

– Я не понимаю.

– Разве Пат был инициатором учреждения по отмыванию денег?

– Пат? Никогда. Петэ его просто подставил. Как только становилось щекотливо, он всегда подставлял его.

Из переписки следовало, что Патрику Хаслеру и Петеру В. Цауггу принадлежит по сорок девять процентов предприятия. Далее, что доля Хаслера в случае его смерти, в соответствии с договором распределения долей, переходит к Цауггу.

В документах находились подтверждения крупных поступлений за консультации и регулярных переводов на анонимные счета в Андорру, Дубай, Сингапур, а в первую очередь на Кайманы.

Камилла приготовилась как следует изучить эти документы и дома за кухонным столом часами делала выписки по теме отмывания денег. Поэтому особенно интересной ей теперь показались сведения о двух адресатах высоких выплат за консалтинг.

Она пододвинула Штоккеру по столу листы, указала на фамилии и спросила:

– Тебе известно, кто это, с такими высокими суммами?

– Да. А тебе нет?

– Фамилии я где-то слышала. Но теперь не помню где.

Штоккер улыбнулся несколько самодовольно:

– Panama Papers. Слыхала про такую фирму?

Она кивнула:

– Было много скандальных публикаций несколько лет назад об этом канале для отмывания денег в Панаме. Скажи ещё, что эти две – такие же липовые фирмы?

– И не такие уж неважные, – ухмыльнулся Штоккер.

Больше часа Камилла была погружена в эти документы. Время от времени она задавала какой-нибудь вопрос, и у Штоккера всегда находилось, что ответить.

Всё то время, пока они с архивариусом изучали эти бумаги, на её смартфон регулярно поступали текстовые сообщения от Ноя, и все они состояли только из одного вопросительного знака.

Всякий раз она отвечала коротким секретным ok.

Штоккеру непременно хотелось отвезти её до дома. Когда они подъехали, он, кряхтя и охая, выбрался из низкого тесного «мицубиси» и настоял на том, чтобы проводить её до дверей. Там он передал ей бумаги, неловко попрощался и сказал:

– Ты ничего не узнала от меня – договорились?

– Договорились.

Она ещё какое-то время смотрела на старого, нескладного великана, как он втискивался в свою красную игрушку. Потом быстро отвернулась, чтобы тут же вытеснить из сознания эту скорбную картину, и поднялась по скрипучим ступеням.

Ной, судя по всему, наблюдал из окна за её прибытием, и уже ожидал её в дверях квартиры. Она почувствовала, каким облегчением для него было снова заключить её в объятия.

– Ну? – спросил он, когда наконец выпустил её из рук.

– Цауггу конец.