И вот он стоял перед ним – тот человек, которого сегодня утром он чуть было не пристрелил. Первое, что он отметил, – это его запах: мужская нота, согласованная с ароматами дня, еды, непроветренного помещения, собственного и чужих испарений.

Ной обладал хорошим для мужчины обонянием, от которого иногда страдал.

Цаугг был выше ростом и доминантнее, чем он его запомнил. И громче. Его рукопожатие было не приветствием, а угрозой. На вернисаже Ною это не бросилось в глаза. Может быть, потому что там ему приходилось пожимать много других рук. На сей же раз тут был ещё только Макс Штайнер. Его жена Эвелина, наверное, оставалась в офисе.

Ной опоздал. Намеренно, потому что не хотел, чтобы Штайнер успел увидеть триптих ещё до Цаугга – ведь он бы мог заметить, что работа не идентична той, которая выставлялась. В присутствии же коллекционера он не станет высказывать свои сомнения. Так прикинул Ной. Поэтому он явился с опозданием на десять минут, о котором предупредил по телефону, чтобы заодно убедиться, что Цаугг уже на месте.

Со своей габаритной ношей – коричневым пакетом метр тридцать на шестьдесят сантиметров – он явился несколько запыхавшимся и извинился за опоздание.

– Художникам это позволительно, – засмеялся Цаугг.

Ной подумал: именно такой, как его описывала Бетти – «свинья такая».

Тот Цаугг, которого он всё это время выслеживал и подстерегал, был не такой, как этот здесь. Ещё при их первой короткой встрече было так же. Но теперь два этих Цаугга отдалились один от другого ещё сильнее. Блестящий жёлтый спортивный костюм, мелькавший за деревьями, был объектом в прицеле ружья. Нейтральное существо без запаха и без голоса.

Но теперь это было человеческое существо, с которым он разговаривал и, что ещё хуже, которому должен был пожертвовать то, что для него много значило.

– Ну, давайте уже всё-таки приступим к раздаче подарков, – приказал Цаугг.

– С удовольствием, – ответил Штайнер и подал Ною знак распаковать триптих.

Тот послушался, стянул с пакета полоски скотча и начал его разворачивать. Медленно, как будто хотел придать обнажению картин достойное обрамление. На самом деле, чтобы ещё немножко отдалить устрашающий момент, когда выяснится, заметил ли Цаугг, что новый триптих состоит совсем из других частей.

Когда распакованная работа лежала на полу, Штайнер поднял картины и установил их на белую узкую полку, специально для этого прибитую к стене. И теперь они стояли там, беспомощные, три обнажённые Камиллы.

Цаугг долго молчал. Потом сказал:

– Странная это штука, память.

– А что? – спросил Штайнер.

– Я мог бы поклясться, что фон на средней картине был красный.

– А этот вам нравится?

Цаугг помедлил. Но потом ответил:

– С тех пор как я её увидел, она не идёт у меня из головы.

Он полез во внутренний карман своего делового пиджака и достал два конверта с логотипом «Цаугг & партнёры».

– Теперь перейдём к нехудожественной части, – сказал он и отдал каждому по конверту: – Ведь фифти-фифти, я прав?

Он посмотрел на Ноя.

Тот не реагировал.

Он посмотрел на Штайнера. Тот кивнул:

– Верно.

– Всё прочее было бы обдираловом. Пересчитайте, пожалуйста.

Ной насчитал в своём конверте семь тысяч.

– В следующий раз будем считать в пропорции шестьдесят-сорок, потому что вы будете играть уже в высшей лиге. Давайте чокнемся уже на ты.

Только теперь появилась Эвелина с подносом разнообразных нарезок и бокалами шампанского. Уже налитого. Чтобы не было видно, какой сорт, подумал Ной. Потому что дешёвый.

Они сели к столу, Цаугг чокнулся с Ноем.

– Петер В., – с улыбкой назвался Цаугг. – Но друзья зовут меня Петэ.

Теперь, значит, я пил на брудершафт с человеком, которого вскоре убью, подумал Ной.

Петэ покрыл издержки, и Ной выпил. Да столько, что, прощаясь с Цауггом, он уже находил, что тот, может быть, не такая уж и свинья.

Как только коллекционер покинул галерею со своим триптихом, Штайнер спросил:

– А что ты сделал с красной картиной?

Ной дал ему ответ, который заготовил специально на этот случай:

– Я не мог с ней расстаться.