Одной из многих причин, почему он приходил сюда так редко, был запах. Когда Ной достиг возраста, в котором хотел понравиться девочкам ещё и тем, что следил за своей гигиеной, ему стало ясно, что его отец этого не делал. От него пахло средством для бритья, но и немытым телом. И от его одежды пахло так же. С тех пор как мать Ноя уехала, этот запах распространился по всей квартире.

Когда у Рольфа – так Ной называл отца по его желанию – появились первые симптомы болезни Паркинсона и он больше не мог быть стрелком, он переехал в маленький город, в котором вырос, в крохотную двухкомнатную квартиру. Там этот запах стал ещё интенсивнее.

Когда Ной шёл ко входу в трёхэтажный дом с фронтоном, где размещались шесть недорогих квартир, дверь подъезда открылась, и оттуда вышла молодая женщина с грудным младенцем в слинге. Она недоверчиво окинула его взглядом и спросила:

– Вы к кому?

– К своему отцу, Рольфу Баху.

– Ах, у него есть сын? – удивилась она и пошла своей дорогой.

Дверь, в которую позвонил Ной, требовала свежей покраски. Ему открыла женщина средних лет. Он никогда её прежде не видел, вероятно, это была сиделка, в которой его отец с некоторых пор нуждался. Она поздоровалась с ним с сильным балканским акцентом:

– Отец на тебя будет рад.

Запах, к которому он уже заранее приготовился, был смешан с запахом еды, остатки которой ещё стояли в открытом контейнере на обеденном столике. Чтобы выйти на крошечный балкон, пришлось бы убирать с дороги два стула.

Его отец сидел в раскладном кресле перед телевизором, который доминировал в маленькой гостиной, и переключался с одной дневной передачи на другую, их было в доступе восемьдесят семь. Отец не слышал, как вошёл Ной: повреждение слуха ещё из его стрелковых времён сделало его тугоухим.

Только когда Ной тронул его за плечо и громко поздоровался, тот оторвал взгляд от экрана и удивлённо взглянул на сына.

– Чего тебе надо?

Это была его обычная приветственная фраза. Притом что Ной в свои редкие посещения ни разу ни о чём его не попросил.

Кроме этого раза.

– У тебя ещё цела Sako TRG-42?[6]

– А тебе зачем?

– Я тут начал заниматься целевой стрельбой.

Теперь отец внимательно посмотрел на него и выключил телевизор.

– Ты? Целевой стрельбой? Неужели я дожил до этого. Ты серьёзно? Живописец?

Ной пытался отделаться шуткой:

– Искусный художник и искусный стрелок – это очень совместные вещи.

Отец удивил его приступом смеха. И стал при этом немного такой, как раньше. Не то чтобы раньше он много смеялся. Но он затрясся от смеха, и на какой-то момент это перекрыло его паркинсоновскую дрожь и кивание.

Когда Паркинсон опять возобладал, отец спросил:

– В объединении Обервальд?

– Нет, в объединении Клюсталь, это ко мне ближе.

– Жаль. В Обервальде я был когда-то вице-президентом. Мог бы замолвить за тебя словечко.

– Вот поэтому мне теперь остаётся только хорошо стрелять.

Отец понимающе кивнул. Ной не мог бы сказать, сам или с Паркинсоном.

– Тата! – крикнул Рольф. – Принеси нам два пива!

Ной встал и направился в кухню. Сиделка достала из холодильника две банки пива и протянула ему, укоризненно качая головой, но и улыбаясь:

– Я не прислуга, я сиделка.

Ной принёс пиво, сел на стул рядом с отцом, сорвал с банок укупоривающие язычки и одну банку вставил в трясущуюся руку отца.

– И теперь, значит, тебе понадобилась моя Sako.

– Но ведь тебе она больше не нужна.

Ной смотрел на своего старика. В нём теперь едва улавливалось какое-то сходство с прежним отцом. Его вялые черты лица несли на себе дрожь как нечто собственное.

– А вдруг они наконец найдут что-нибудь против этой поганой трясучки? Они ведь ищут и к чему-то уже подошли. Тогда бы я снова смог стрелять. И по целям тоже. Ведь тогда мне опять понадобится Sako.

Ной помедлил. Потом сказал:

– Тогда я тебе, разумеется, немедленно её верну.