Ной был на месте без десяти шесть, как ему велел Макс Штайнер, хотя Бернард Химмель ему объяснял:

– Если в приглашении стоит «в 18 часов», то в это время являются аперитивщики, те, кто хочет быть уверен, что им достанется выпить и закусить. А вот пресса, заинтересованные художники и уж точно коллекционеры приходят позднее.

Галерея размещалась в офисном здании семидесятых годов, на втором этаже. Дверь стояла открытой и прикрывала собой плакат несколько кустарного вида с четырьмя работами и именем Ноя Баха.

Первое помещение было самым просторным. За ним следовали две маленькие комнаты, в которых были выставлены несколько работ меньшего формата, а ещё там располагались офис, чайная кухня и туалеты – дамский и мужской.

Бернард был прав: в галерее ещё почти не было посетителей. Некоторые, с бокалами в руках, стояли, болтая, а кто-то жевал в одиночку, стоя перед картинами.

Макс Штайнер был уже тут и беседовал с Крамером и его женой – живописно стильной парой лет шестидесяти пяти. Она в свободном батике и с распущенными длинными волосами яркого окраса хной – такой цвет достигается только на седых волосах. На нём был шарф из батика и белая соломенная шляпа, которую он не снимал и в помещении.

Между дверьми, ведущими в офис и к туалетам, стояла Эвелина у маленького буфета с белой бумажной скатертью. Это была тихая блондинка маленького роста, гораздо моложе Макса Штайнера, лет на пятнадцать или двадцать, насколько мог судить Ной. Она всегда казалась ему преждевременно сдавшейся. Она исполняла свою работу супруги галериста и, казалось, потеряла надежду на то, что всё ещё переменится, может стать волнующим и страстным. Но, может, всё это было лишь фантазиями Ноя, с которыми он иногда расписывал мир незнакомых ему людей, и эти фантазии потом так и прилипали к людям.

Ной направился к буфету, чтобы не столкнуться с Крамерами, и подумал, что Эвелина, может быть, по той же причине нашла себе там какое-то занятие.

Он остановился рядом с ней и смотрел, как она заново перераспределяет по двум стаканам палочки из сырых овощей и заполняет третий, пустой стакан палочками из цукини и моркови, тщательно следя за тем, чтобы создавалась соответствующая игра цвета.

Потом она ещё поправила вазочки с соусом для макания в них овощей, унесла блюдо с ломтиками лосося в чайную кухню и вернулась с блюдом ломтиков хлеба, намазанных ливерным паштетом.

Вероятно, подумал Ной, она экономит лосося для знатоков и коллекционеров. Он взял себе бумажную салфетку, постелил её на левую ладонь, а сверху положил хлебец с ливерным паштетом. В правую руку взял бокал красного вина. Так у него уже не было свободной руки, чтобы подать её Вельти, что ему пришлось очень кстати.

Вельти был на десять лет старше него – художник и устрашающий пример того, что могло когда-нибудь случиться и с ним самим, если он в ближайшее время не добьётся чуть большего успеха.

В ближайшее время? Нет, успех ему нужен немедленно. Сегодня же вечером.

Он кивнул Вельти, тот кивнул в ответ и сказал:

– PIP.

Ной смотрел на него вопросительно.

– Picture in Picture. Ну, это по телевизору, все знают.

Ною стало почти жаль, что у него не было свободной руки. Он сказал:

– Не хочу тебя больше задерживать, вид у тебя голодный.

И направился в соседний зал.

Там он какое-то время был практически один, пока не решился вернуться назад, в главный зал.

Здесь бродило уже больше людей, но Камиллу он нигде не увидел. Она хотела прийти вдвоём с Лиз, а это могло получиться немного позже, она предупредила. Ной надеялся, что она будет его сопровождать, но быстро понял, что про это можно забыть. Камилла была последовательной, и он бы и сам любовался этим качеством, если бы оно не затрагивало его самого. Они хотя и жили всё ещё в той же квартире, но уже не вместе. На второй день после той ночи, когда она вернулась домой лишь к утру, ему пришлось помогать ей перетаскивать в гостиную её половину двойной кровати и шкаф для одежды.

Они будут использовать квартиру как общежитие, пока не прояснится их жилищная ситуация, как выразилась Камилла. Что это будет за решение такое, ему было пока непонятно. Вероятно, с этим господином у неё теперь сойдётся дебет с кредитом и решатся все её финансовые проблемы.

А он? Ной? Что тогда будет с ним?

Он ещё раз заглянул в буфет и взял себе добавки, чтобы обе руки были заняты.

Макс стоял рядом с низеньким круглым человеком в вышитой мусульманской молитвенной шапочке и помахал ему, подзывая к себе. Он представил его мужчине и оставил его наедине с ним.

– А я только что сказал Максу, что вы мне сильно напоминаете Креспонкса. Вы знаете Креспонкса? Он ведь тоже любит работать с «Mise en abîme»[3]. Картина в картине. Только у него всегда один и тот же сюжет. Специфический приём повторения на уровне нарратива. Вы где взяли такие бутербродики?

– Вон там, в буфете! – Ной указал в сторону стола.

Человечек направился туда, бормоча на ходу:

– Интересно, «Mise en abîme», только в другой интерпретации.

Тут Ной увидел, как в зал входят Камилла и Лиз. Он хотел радостно пойти им навстречу, но тут ему в голову пришло нечто лучшее. Они озирались, ища его, и Лиз заметила его первой. Она указала в его сторону, и они обе двинулись по направлению к нему.

В это мгновение к нему подошёл Макс с каким-то мужчиной. Спортивного вида, с проседью, привлекательной внешности, лет так шестидесяти пяти или чуть больше.

– Ной, позволь тебе представить знатока живописи и коллекционера, Петера В. Цаугга. У него есть к тебе один интересный вопрос.

Цаугг подал ему руку со стальным рукопожатием и спросил:

– А почему бы вам не написать просто картину?