"Ни одна женщина никогда так не выглядела".

Монохромная краска, покрывающая лицо Ищейки, сморщилась, когда она, прищурившись, посмотрела на гигантское сооружение, возвышающееся над далеким мостом. Статуя сильно изменилась с тех пор, как Гайм впервые увидел ее много лет назад, но форма монумента сохранила тонко проработанную, хотя и несколько неправдоподобную пропорциональную четкость.

"О Юзерии говорили, что она была главной красавицей своего века", - ответил Гайм, переворачивая козью ляжку на вертеле, пока жир, вытекающий из недавно освежеванного мяса, шипел на огне.

В заросшей кустарником пустыне к югу от Салиша дичи было мало, но бывали времена, когда путешествие в компании заклинателя зверей давало определенные преимущества. Когда Ищейка впервые вернулась после длительного ночного исчезновения с котом на буксире, Гайм скептически отнесся к ценности зверя. Во многих отношениях это был разительный контраст с Ченой, массивной гиеной, которая следовала за женщиной на протяжении всего их неразумного пребывания в Проклятии. В то время как Чена обладала огромными плечевыми мышцами и костяными челюстями, новым спутником Ищейки стал рыжевато-пепельный каракал, обычно встречающийся в более зеленой местности. Он был примерно таких же размеров, как охотничья гончая, с большими ушами с кисточками, телом, состоящим исключительно из позвоночника, ребер и жилистых мышц, и хвостом длиной с хлыст работорговца. Ищейка назвала ее Лисса, ее особая проницательность показала, что зверь был изгнан из стаи после того, как привлек внимание доминирующего самца. "Кошки, - сказала она, - так же склонны к ревности, как и мы".

Гайм подозревал, что одиночество Лиссы в большей степени связано с ее дурным нравом. Она встречала каждый его взгляд оскаленными клыками и шипением, набрасываясь на любое неразумное проявление привязанности, о чем свидетельствовал ряд шрамов на тыльной стороне его руки. Однако именно благодаря этому шипящему ужасу с кисточками на ушах голод, который одолевал их на протяжении последней части пути от Проклятия, больше не был проблемой. Кошачий нос и уши всегда найдут следы, пропущенные человеческими глазами, а коза, к которой она привела Ищейку, дала достаточно еды, чтобы они добрались до места назначения с запасом мяса.

"Красавица или нет, - хмыкнула Ищейка, присаживаясь на корточки напротив него, - но такие большие сиськи и тонкая талия не принесут ей пользы в бою. Я думала, она должна была быть великим воином".

"Так оно и было". Гайм поднял взгляд на статую, разглядывая тусклый сероватого цвета гранит, из которого сложена возвышающаяся фигура. "Так велика была ее слава при жизни, что ее памятник был отполирован золотом. Когда в ясный день на него падало заходящее солнце, это было похоже на самый высокий огонь маяка, который вы когда-либо видели".

"Что с ним случилось?" Ищейка взяла нож и отрезала небольшой кусок поджаренного мяса, подбросив его в воздух для Лиссы. Кошка умела прыгать из положения сидя в два раза выше человека, и Ищейка не уставал наблюдать, как она это делает. "Золотом".

"Украдено, затребовано жителями Салиша или унесено стихией". Гайм пожал плечами. "Ее культ уже угасал, когда я только прибыл в эти края. В те дни несколько сотен поклонников стояли лагерем у ворот на мост, обещая смерть любому, кто посмеет осквернить памятник их любимой божественной лучнице. Если золото исчезло, то и они тоже".

"Боги умирают". В голосе Ищейки прозвучали нотки кисловатого веселья, но в то же время и твердая убежденность. "А их обещания всегда пусты".

В ее словах он услышал невысказанный вопрос. Будучи единственными двумя выжившими после последнего паломничества в сердце Проклятия, они имели все основания считать себя обладателями почти чудесной удачи, но их настроение в последние дни было далеко от триумфального. Ни одна из их молитв не была услышана: он все еще оставался павшим королем с ужасной репутацией, которому суждено нести на себе тяжесть проклятого демонами клинка. Она все еще оставалась несчастной матерью потерянной дочери, ради поиска которой рисковала всем. Более того, он знал, что за осознанием неудачи скрываются тени, неизбежно остающиеся в умах тех, кто своими глазами видел истинную демоническую силу. Такие тени нелегко было рассеять проблеском надежды, который они обрели в конце своего бесплодного путешествия. Семь проклятых клинков были оставлены на земле с определенной целью. Чтобы освободить демонов, которые обитают в них, эта цель должна быть выполнена…

"Безумный Бог не был настоящим богом, - заметил Гайм. "Просто демон, вызванный в земное царство теми, кто был достаточно самонадеян, чтобы думать, что может управлять им. И я не уверен, что смерть точно описывает его судьбу".

"Значит, он будет мучиться в Инферно, несомненно, замышляя месть, если когда-нибудь снова окажется на свободе".

Меч на спине Гайма издал резкий, приводящий в замешательство звук, когда демон, заключенный в нем, зашевелился. Лакорат впал в тихое оцепенение в последние дни, пока длилось их путешествие. Ему было свойственно впадать в состояние смутной дремоты во время утомительных периодов, но упоминание об Инферно и существе, которое они не так давно изгнали туда, неизменно вызывало у него ярость.

Прикажи этой зверолюбивой суке, чтобы она закрыла свой неосторожный рот, мой повелитель, - распорядился Лакорат, меч пульсировал с каждым резко произнесенным слогом. Обладатель Первого Ранга чувствует упоминание о нем на смертном плане, даже если вы не произнесете его имени. Нам лучше не напоминать ему о своем существовании.

"Неужели ты думаешь, что он когда-нибудь забудет?" пробормотал Гайм раздраженному мечу, и Лакорат вновь погрузился в гнетущее молчание.

"Что он сказал?" спросила Ищейка. Ее черно-белая краска образовала подозрительную маску, прищуренные глаза сфокусировались на рукояти меча, выступающей над плечом Гайма. Хотя она слышала слова Лакората только из вторых рук, за время этого трудного путешествия их было более чем достаточно, чтобы вызвать ощутимую и взаимную неприязнь.

"Ничего особенного". Гайм проверил мясо охотничьим ножом и, увидев, что сок вытекает, отрезал себе изрядную порцию. "Как обычно".

Ближе к ночи сон, как он и знал, не пришел. Он велел Ищейке отказаться от своей доли дежурства и провел эти часы, глядя на угасающее пламя костра, а затем обследовал склоны холма в поисках возможной угрозы. Холм был достаточно высок, чтобы обеспечить ясный обзор окружающих зарослей, а луна была такой высокой и яркой, что только глупый бандит решился бы попытать счастья. Гайм поймал себя на том, что ему неприятна испещренная серебристыми крапинками пустыня и отсутствие в ней опасности. Этой ночью было бы неплохо отвлечься.

Не спится, мой повелитель? спросил Лакорат, оторвавшись от своих размышлений благодаря возможности подколоть кого-нибудь. С чего бы это, интересно? Может быть, это место слишком знакомо?

"Заткнись, - гаркнул Гайм, и его сапог отправил вниз по склону шатающийся камень.

Насколько я помню, здесь не всегда было так пусто, беззаботно продолжал Лакорат. Когда-то одинокий костер двух путников без сопровождения привлекал всякого рода злоумышленников. Но то были дни войны и голода, не говоря уже о чуме или двух. Меч издал слабую вибрацию, свидетельствующую о тоскливом вздохе. Какое это испытание - жить в мирные времена. Особенно для тебя, я полагаю. Когда ты пришел сюда, чтобы забрать меня, все эти годы, я полагаю, это место давало тебе не только несколько приятных развлечений, но и дюжину верных убийц, которые бродили в твоей тени.

"Тринадцать, - глухим шепотом поправил Гайм, глядя на пыль, вздыбленную камнем, который он пнул.

Тринадцать? Но я помню только двенадцать. Не то чтобы я мог назвать кого-то из них. Как мне кажется, это удел простых последователей - быть забытыми. Ты помнишь актера, играющего главную роль, но не безликого солдата, стоящего сзади и сжимающего копье, отчаянно пытающегося вспомнить свою единственную реплику. А ты их помнишь, интересно?

"Да". Поднявшаяся пыль, казалось, задерживалась в воздухе с неестественной медлительностью, приобретая различимую субстанцию, которую он приписывал обману, сыгранному с глазами слишком яркой луной, или его лишенному сна разуму. Он мог видеть их, в смутной пыли вырисовывались фигуры. Все они, вооруженные и закованные в броню, с лицами, закаленными и покрытыми шрамами войны, и один мальчик, еще не выросший до конца, мальчик, который преданно следовал за королем Гаймом во время его первого изгнания. Мальчик, который следовал за ним до самого Салиша и никогда больше не покинул его. Мальчик по имени Эллип.

"Какая чудесная вещь!" - воскликнул он, увидев сверкающий монумент Юзерии. В большинстве случаев Эллип старался сохранять мужественное поведение, понизив голос и превратив свои ничем не примечательные безбородые черты лица в неубедительную пародию на хмурое выражение, которое обычно носили его товарищи. Но в тот день, столкнувшись лицом к лицу с одним из самых известных чудес во всех Пяти Морях, он снова стал мальчишкой.

"Я и представить себе не мог, что во всем мире столько золота", - продолжал он, и в его глазах отражались солнечные блики с металла. У него был высокий голос и хорошо произносимые гласные, наследие его образования, необычная черта среди близких соратников короля Гайма, который предпочитал воспитывать достойные души, а не отдавать предпочтение тем, кто рожден для привилегий.

"Чертово расточительство, спросите меня", - сказал Леон, и седые усы на его лице сморщились в праведном неодобрении. "Сколько нищих мы встретили на дороге? Этой штукой можно было бы накормить множество пустых желудков".

Леон, как и большинство душ, составлявших эту компанию лишенных собственности рыцарей и воинов, был человеком многих противоречий. Гайму доводилось видеть, как он перерезал горло дюжине бесполезных пленников после битвы, а затем обыскивал их трупы на предмет ценностей. Значительная часть добычи будет потрачена в фургоне с грогом, но большую часть он раздавал ордам переселенцев из деревень, которые неизменно скапливались на окраинах армии Разрушителя. Когда Гайм посвятил его в рыцари, он принял титул "сэр Леон Добрая Рука", однако на протяжении долгих лет их общения его рука оставалась такой же ловкой и безжалостной с ножом, как и щедрой на милостыню.

Я помню этого, - сказал Лакорат, окинув взглядом парад пыльных призраков. Потребовалась дюжина стрел, чтобы убить его на поле Святой Мары. Высокий потерял половину черепа от удара булавой. Женщина с арбалетом умерла, крича, зажав руками разорванные внутренности...

"Хватит!" проворчал Гайм, что, разумеется, только подстегнуло демона усилить свои насмешки.

Однако мальчика я не помню. Ветер переменился, заставив призраков, созданных из пыли, ускользнуть, всех, кроме одного. Эллип, все еще стоящий, восхищенный видом золотой статуи, вероятно, самой прекрасной вещи, которую его глаза когда-либо видели за всю его слишком короткую жизнь. Это означает, что он, должно быть, погиб в Салише, заключил Лакорат. Не расскажете ли подробнее, как и почему, мой повелитель?

В наши дни ярость редко брала верх над Гаймом: времена, когда она лишала его разума и приводила к всевозможным печальным осложнениям, остались в прошлом, но не полностью. Рычание звериного гнева вырвалось из его стиснутых зубов, когда он вытащил меч, крутанувшись, чтобы отбросить его, отправить вращаться в пустыню, где тот мог бы лежать веками, ему было все равно. Пусть его занесет песком, пусть он станет выброшенной забытой тюрьмой для столь пагубной души...

Рукоять меча скользнула едва ли на дюйм по его мозолистой ладони, прежде чем внезапно стать тяжелой, как наковальня. Песок взметнулся, когда лезвие вонзилось в землю, увлекая Гайма за собой, и такая тяжесть прижала его руку к рукояти, что боль соединилась с яростью, когда он тщетно пытался освободить ее.

Правда? с лукавым презрением спросил Лакорат. После стольких лет ты так и не усвоил этот урок?

Клинок начал светиться, дым поднимался вверх, а песок с шипением превращался в стекло.

Мы связаны, мой повелитель. В голосе Лакората не было ни капли юмора, только неумолимая уверенность, а также доля сожаления. В конце концов, он был таким же рабом Гайма, как и его мучителем. Ты - мне, я - тебе. Ты не можешь меня выбросить. Ты не можешь продать меня. Ты не можешь меня уничтожить.

"Неверно!" Прошипел в ответ Гайм, пот выступил у него на лице, когда жар усилился, а меч еще глубже вдавил его руку в песок, кожу покалывало, когда мышцы и кости напряглись под давлением. "Семь мечей. Когда они будут у меня..."

Лакорат рассмеялся. Демонический смех, уродливая, гнусавая пульсация веселья. Так вот каков твой истинный план, заметил он. Вот тебе и высокие амбиции - объединить семь проклятых демонами клинков, чтобы избавить мир от Церкви Воскресших. Ты думаешь, что, собрав их вместе, ты каким-то образом исполнишь цель, ради которой они были созданы, какой бы она ни была. И тогда ты наконец-то будешь свободен. Так ли это, мой повелитель?

Сияние меча померкло, и его вес вернулся к норме, позволив Гайму снова взять его в руки. Рукоять удовлетворенно зазвенела, когда он вложил клинок в ножны на спине. "Да!" - прорычал он, не видя причин скрывать свой замысел или ненависть к существу, которое вынужден был носить на себе. "Если я выполню предназначение семи мечей, больше не будет смысла в твоем существовании, демон".

И что, по-твоему, это может быть? Эта легендарная судьба?

"То есть ты не знаешь?"

Я знаю только то, что очень давно я был заключен в этот клинок. Мною владели герои легенд и злодеи, пользующиеся дурной славой. Худшие отбросы и самые благородные духом. И за все это время знаете, что я узнал, мой повелитель? Во всем этом не было никакого смысла, никакой цели, которая в конце концов значила бы больше, чем дерьмо. Герои выигрывают свои войны только для того, чтобы стать тиранами. Худшие из убийц могут избежать наказания, но не могут убежать от своих собственных душ, и они всегда будут умирать жалкими, без друзей и без оплакивания. Инферно - это вечный мир хаоса и агонии, но этот мир еще хуже. Какими бы мерзкими мы ни были, но, по крайней мере, демон знает, что он такое. Смертные проводят все свое существование, барахтаясь в потоках собственных заблуждений. Во что бы то ни стало найди мечи, освободи меня или уничтожь. Но не ищи цели, когда это будет сделано, поскольку я подозреваю, что все, что ты найдешь, - это смерть.