Его разбудил не выстрел, а крик. Это был не человеческий крик.

Он знал, что раздался выстрел, - отдаляющееся, но знакомое эхо отдалось в ушах, когда он поднял голову, моргая, глаза щипало от смеси соли и моросящего дождя. Крик раздался снова, когда он переместился и прижал руки к прохладному, прорезиненному металлу, отталкиваясь от поверхности, которая вздымалась и раскачивалась. Он дернулся в сторону источника крика, пронзительный звук, которым тот обладал, вызвал вспышку боли в его черепе. Еще одно моргание позволило сфокусироваться на крикуне, подтвердив его нечеловеческую природу.

Чайка наклонила голову в его сторону, пронизывающий ветер взъерошил ее перья, когда она закачалась на палубе, словно готовясь к чему-то. Он подумал, не собирается ли она налететь на него - чайки бывают злобными, - но она лишь раскрыла желтый клюв, чтобы еще раз прокричать, а затем расправила впечатляюще широкие крылья и взмыла в воздух. Проследив за ее полетом, он увидел, как она пронеслась над серыми неспокойными водами и исчезла в тумане.

"Море..." Слово скользнуло по пересохшему языку, прежде чем сорваться с губ. "Я в море". Ни с того ни с сего это показалось ему удивительно забавным, и он рассмеялся. Причина веселья удивила его самого, громкие, задыхающиеся звуки смеха заставили снова опуститься на палубу и забиться в конвульсиях. Палуба, понял он, когда смех утих. Я на лодке или на корабле.

Его немедленным побуждением было снова подняться и осмотреть окрестности, но по причинам, которые так и не удалось выяснить, он этого не сделал. В течение целой минуты он оставался на палубе, сгорбившись и не двигаясь, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от резинового коврика. Сердце бешено колотилось, пока он пытался понять причину паралича. Я боюсь. Почему? Причина открылась с такой постыдной очевидностью, что он чуть снова не рассмеялся. Выстрел, придурок. Был выстрел. А теперь вставай, пока не раздался еще один.

Стиснув зубы, он оттолкнулся от палубы, заставляя себя подняться на колени, вертя головой в поисках угроз, следя глазами за еще более окутанными туманом волнами, за белым на сером следом, оставленным лодкой, на которой находился, и за маленькой, покрытой брезентом надувной лодкой, слегка покачивающейся на привязи. Маленькая лодка, большая лодка, подумал он, подавляя очередную волну смеха. Истерики, поправил он себя, сделав глубокий вдох.

То, что он увидел, повернувшись направо, вытеснило все остатки юмора.

Труп лежал, привалившись к переборке, темно-серая краска была обесцвечена красно-черным шлейфом, который совсем недавно исходил из черепа мертвеца. Он был одет в обычную военную форму и ботинки, на куртке отсутствовали какие-либо знаки отличия или фамилия. Голова откинута на одну сторону, лицо было незнакомым, хотя пуля, выпущенная под подбородком и пробившая верхнюю часть черепа, может сильно изменить черты человека. Одна рука безвольно повисла на бок, другая лежала на коленях, сжимая пистолет.

"M18, Sig Sauer". Слова прозвучали тихо, как рефлекс узнавания. Он знал это оружие. Это был стандартный американский пистолет. Запас патронов - семнадцать штук. Эффективная дальность стрельбы - пятьдесят метров. Однако более важным в этот момент было осознание того, что, хотя он мог назвать пистолет, он не мог назвать себя.

У него вырвался стон, выражавший такое острое замешательство, что это было больше похоже на боль. Он закрыл глаза, сердце колотилось как никогда быстро. Мое имя. Меня зовут… Меня, блядь, зовут!

Но ничего не приходило. Только пустая, безмолвная пустота. Как будто лезешь в пустую коробку.

Контекст, сказал он себе, когда страх начал уступать место панике. У тебя шишка на голове. Несчастный случай или что-то в этом роде. Это сон или галлюцинация. Подумай о контексте. Дом. Работа. Потом придет имя.

Он хмыкнул, пытаясь сосредоточиться, из глаз потекли слезы, когда он сжимал их все сильнее и сильнее.

Дом. Ничего.

Работа. Ничего.

Любовница, жена. Ничего.

Мать, отец, сестра, брат. Ничего.

Тьма, которую он видел, мерцала звездами, но отказывалась складываться во что-то знакомое. Ни лиц, ни, конечно, имен.

Места, подумал он, и теперь его охватила лихорадочная дрожь. Назови место. Любое место... Покипси. Что за черт? Почему Покипси? Знал ли он Покипси? Он был из Покипси?

Нет. Это было из фильма. Фраза, произнесенная Джином Хэкменом в фильме. В том, где была погоня на машине под Эль... "Французская связь". Я могу вспомнить реплики из фильма, но не могу вспомнить свое собственное имя?

Он приложил руки к голове, ободряюще похлопывая, затем остановился, почувствовав жесткую щетину, покрывавшую кожу головы. Бритый, понял он, ощупывая пальцами плоть, влажную от брызг морского воздуха. Бритый близко... Его пальцы остановились, наткнувшись на прерывистую текстуру иголок, что-то морщинистое, проходящее со стороны левого глаза до макушки головы. Шрам.

Снова возникли мысли о несчастных случаях и травмах, но тут же утихли, когда он обнаружил в шраме закономерность, прямую линию, которая ясно говорила о его природе. Хирургия. Кто-то вскрыл мою черепную коробку. Швов не было, значит, разрез зажил. Но приподнятость и припухлость раны, какой бы аккуратной она ни была, заставили его сделать вывод, о том, что бы ни было сделано, это произошло не так давно.

Прооперировали, а потом засунули в лодку с мертвецом. Его взгляд снова скользнул по трупу, с автоматической болезненностью задержавшись на пятнах красного и черного вещества на переборке, прежде чем переместиться на пистолет. Но ведь он не был мертв всего несколько минут назад. Кроме того, когда он медленно подошел ближе, борясь с тошнотой и инстинктивным отвращением к мертвым вещам, то увидел, что у этого незнакомца-самоубийцы в военной форме и со служебным оружием была выбрита голова. Более тщательный осмотр неповрежденных частей черепа показал багровый шрам, который, как он предположил, был идентичен его собственному.

Отступив назад, он заметил еще кое-что. После того как мертвец выстрелил в себя, запястье упало ему на колени таким образом, что была видна внутренняя сторона предплечья, рукав оттянулся назад, частично обнажая татуировку. Протянуть руку, чтобы взять пистолет, он смог на удивление быстро и без колебаний, как и поставить пистолет на предохранитель и убрать его за пояс своей собственной формы.

Мышечная память, подумал он, взяв в руки запястье трупа и отодвинув рукав, чтобы рассмотреть татуировку целиком. Она состояла из одного слова, имени, выбитого на коже четкими буквами без каких-либо украшений: КОНРАД.

Он ждал, что это имя зазвенит колокольчиками, всколыхнет горшок, вызовет проблеск, но в очередной раз обнаружил лишь пустоту в голове. "Шрам", - пробормотал он вслух. "Бритая голова, одежда. Что еще у нас общего, приятель?"

Пуговицы на рукавах его собственной формы были застегнуты, и он проявил значительно больше неуклюжести, расстегивая их, чем при предъявлении прав на пистолет убитого – Конрада. Разве ты не хочешь знать свое имя? Он сдерживал смех, заставляя себя делать точные движения, пока пуговицы не разошлись и он не закатал рукав. Татуировка была на его правой руке, те же буквы, другое имя: ХАКСЛИ.

"Хаксли". Сначала он произнес это тихо, шепотом, едва достигавшим его собственных ушей, а затем повторил с большей громкостью, когда пустота в голове снова стала его единственной наградой. "Хаксли". Ничего.

"Хаксли!" Ничего.

"ХАКСЛИ!"

Слово прозвучало скорее как яростное рычание, чем как крик, не пробудив никаких остатков памяти, но вызвав реакцию, хотя и не у него. Шум донесся из открытого люка справа от тела Конрада, темного отверстия, которое его перегруженный разум до сих пор не удосужился заметить. Приглушенные звуки, которые трудно было определить: возможно, похоже на короткое шарканье с последующим коротким выдохом, но он не мог быть уверен. Что было несомненно, так это то, что он и несчастный Конрад были на этом судне не одни.

Прячься! Побуждение было инстинктивным, автоматическим. Может быть, что-то такое, о чем мог подумать преступник? Или просто кто-то, хорошо приспособленный к неопределенности ситуации выживания, потому что у него почти не было сомнений в том, что это было именно так. Правда? спросил он себя. Есть какие-нибудь примеры, которыми ты хотел бы поделиться, Хаксли? Некоторый соответствующий опыт определенно не помешал бы в данный момент.

Хаксли, однако, смог предложить себе только еще одну пустоту в голове.

Не прятаться. Из того, что он смог разглядеть на этом судне, было ясно, что оно не очень большое, а значит, мест, где можно спрятаться, немного. Кроме того, кто бы ни ждал его в люке, он мог знать, кто он такой. Он потянулся рукой к поясу, но отдернул ее, прежде чем схватить пистолет. Направлять оружие на людей - плохой способ завести друзей.

"Эй!" - позвал он в люк, дрожащее, квакающее приветствие, которое, конечно, не произвело особого впечатления. Кашлянув, он попробовал еще раз, поднял обе руки и шагнул в проем. "Я зайду внутрь, хорошо? Я не вооружен или что-то в этом роде. Просто хочу сказать..."

Женщина поднялась из-за пары мягких сидений, сжимая обеими руками пистолет Sig Sauer, ствол которого представлял собой черный круг, что означало, что тот направлен прямо ему в лицо.

"...привет", - закончил он, скривив губы в слабой улыбке.

Женщина молча смотрела на него - достаточно долго, чтобы он успел уяснить некоторые важные факты. Первое: у нее была бритая голова и шрам, аналогичный его и Конрада. Второе: она носила такую же форму без знаков различия, как и он, и Конрад. Третье: судя по тому, как дрожали руки и раздувались ноздри, когда она делала быстрые, полные адреналина вдохи, она была до чертиков напугана и набиралась смелости, чтобы застрелить его.

Как именно он нашел нужные слова в этот момент, он так и не понял, но слова лились из его уст легко и спокойно, без угрозы, мольбы или чего-либо, что могло бы заставить ее в панике нажать на спусковой крючок. "Ты не знаешь своего имени, не так ли?" - спросил он.

Она нахмурила брови. По сочетанию военной одежды и бритой головы трудно было правильно определить ее возраст. Тридцать, может быть, больше? Он увидел на ее лице в основном страх, но также и острый ум в глазах, который не мог остановить тревожную дрожь ее пистолета.

"Как тебя зовут?" - спросила она с американским акцентом, с восточного побережья. Бостон, наверное. Откуда он это узнал?

"Понятия не имею", - ответил он, поворачивая поднятую руку, чтобы показать татуировку. "Но, думаю, ты можешь называть меня Хаксли. А как мне называть тебя?"

Она нахмурилась еще сильнее, усилившийся страх исказил черты ее лица, прежде чем она вздрогнула, заставляя себя взять себя в руки. "Оставайся там", - сказала она, делая медленный шаг назад, за которым последовали еще два. Когда она отошла, он позволил своему взгляду блуждать по каюте. Все было без изысков, по-военному функционально. Закованные в кожухи кабели тянулись по стенам и уходили на палубу. Справа еще один люк с лестницей, ведущей вниз. За спиной женщины с пистолетом палуба поднялась на несколько дюймов, трио незанятых мягких кресел расположились у своеобразной приборной панели, украшенной множеством мониторов и кнопок, но без рулевого колеса. Румпель, поправил он себя. Рулевое колесо лодки называется румпелем. Ты что, ничего не знаешь? Мониторы представляли собой современные плоские экраны, защищенные сверхпрочным пластиком, безжизненные и черные, несмотря на очевидный факт, что эта лодка находилась в движении и, насколько он мог судить, не вышла из-под контроля. За приборной панелью в трех наклонных окнах виднелось серое небо и волнующееся, затуманенное море.

"Я слышала выстрел", - сказала женщина, вернув его внимание на себя. Она все еще направляла на него пистолет, вытянув руку и расстегивая пуговицы на рукаве.

"Там еще кое-кто есть". Он дернул головой через плечо. "Мертвый парень. Похоже, он застрелился. Его звали Конрад, судя по татуировке, по крайней мере".

Закатав рукав до локтя, она взглянула на появившееся имя, затем переложила пистолет в другую руку, показывая ему: РИС.

"Тебе знакомо это имя?" - спросила она, в ее голосе прозвучало тоскливое обвинение, говорившее о том, что она совершенно уверена в ответе.

"Не больше, чем я знаю это". Он снова протянул ей свою собственную метку. "Или Конрада. Простите, леди. Ты мне чужая, так же как я чужой тебе и, если уж на то пошло, себе. И вот мы здесь, двое страдающих амнезией на лодке. Может быть, наставлять оружие друг на друга - не самая хорошая идея, если мы хотим во всем разобраться".

"Откуда я знаю, что этот Конрад застрелился?" - спросила она, сверкнув глазами.

"Ты не знаешь. Точно так же я не знаю, застрелила ли ты его и обставила как самоубийство. В конце концов, я не видел, как это произошло."

Он наблюдал, как ее взгляд переместился на его шрам, а свободная рука двинулась исследовать свой собственный.

"Операция, верно?" спросил он. "Похоже, кто-то немного пошарил там внутри".

Ее рука с оружием медленно опустилась на бок, а пальцы продолжали исследовать шрам. "Меньше месяца назад", - сказала она, делая полшага вперед, чтобы, прищурившись, взглянуть на его рану. "То же самое и у тебя. Судя по скорости заживления".

"Ты разбираешься в этом? Ты врач? Хирург?"

Смятение отразилось на ее лице, страх вернулся, и она ответила отчаянным бормотанием. "Я не знаю".

Он начал было формулировать другой вопрос, рассчитанный на то, чтобы выведать какие-нибудь медицинские знания, но громкий сердитый окрик, донесшийся со стороны лестницы, заставил его вместо этого потянуться за пистолетом Конрада.

"Не надо!" Рис снова подняла свое оружие, положив две руки на приклад, палец на спусковом крючке. Тренированный захват, который, как он заметил, повторял его собственный.

"Расслабьтесь, леди", - сказал он ей.

"Не называй меня так!" Ее палец дернулся. "Я ненавижу это!"

"Откуда ты знаешь, что ненавидишь?"

На этом она приостановилась, челюсть сжалась, зубы заскрипели. Потянулась к собственным пустым воспоминаниям, заключил он, решив, что лучше не давать ей времени на размышления.

"Похоже, у нас гости". Он кивнул в сторону лестницы. "Может быть, нам стоит пойти и представиться?"

Она вздрогнула, когда снизу послышались новые голоса, громче прежнего, накладывающиеся друг на друга в сумбурном бормотании. "Ты идешь первым", - сказала она, опуская пистолет, но на этот раз не до конца.

Лестница была крутой и явно рассчитана на то, чтобы по ней можно передвигаться только стоя лицом к перекладинам, к чему он не был готов. Держась одной рукой за перила, он осторожно ставил каблуки на каждую ступеньку при спуске, впервые заметив, что на нем пара слегка поношенных армейских ботинок. Он почувствовал острое желание выхватить пистолет, но сдержался из-за испуганной женщины за его спиной. Если бы кто-нибудь в каюте внизу почувствовал необходимость застрелить его, он мало что смог бы с этим поделать. К счастью, он застал их всех занятыми другими делами.

"Говори!" - гаркнул крупный мужчина, обхватив мускулистой рукой шею человека гораздо меньшего роста. Большой мужчина приставил Sig Sauer к виску меньшего, сильно вдавив дуло в плоть. Не удивило, что у обоих были бритые головы и шрамы от операций. Как и у двух женщин, которые стояли спиной к ряду коек, обе напряженные и нерешительные. "Скажи мне, кто ты!" Крупный мужчина надавил дулом пистолета, вызвав испуганный вздох у своей жертвы.

"Он не знает".

Все взгляды устремились на Хаксли, который уже наполовину спустился с лестницы. Две женщины отступили, а крупный мужчина, что вполне предсказуемо, нашел новую цель.

"Кто ты, блядь, такой?" Британский акцент, резкий и отрывистый. Пара жестких глаз сверкнула над пистолетным прицелом, в голосе и оружии не было неуверенного трепета Рис.

Хаксли рассмеялся, и его смех не прекращался, пока он спускался по лестнице. В небольшом проходе между койками стоял низкий столик, и он бросил на него свое оружие, уперся руками в края и крепко стиснул их, пока не подавил смех.

"Дамы и господа", - сказал он, выпрямляясь и поднимая руки. "Добро пожаловать на совершенно новую субботнюю вечернюю феерию": шоу "Кто ты, блядь, такой? Со мной, вашим ведущим, Хаксли". Он повернул предплечье, чтобы показать свою татуировку. "Очевидно. Сегодня наши участники будут бороться за главный приз в один миллион долларов, если смогут ответить на один простой вопрос. Сможете ли вы угадать, что это за вопрос?"

Он молча рассматривал крупного мужчину, наблюдая, как черты его лица искажаются и подергиваются с тем же глубоким, мучительным замешательством, которое разделяли все они. Кряхтя, он отпустил мужчину поменьше, оттолкнув его в сторону. "Пытался забрать мое оружие", - пробормотал он.

"Мне показалось, что это разумная предосторожность". Мужчина поменьше говорил с легким акцентом, свидетельствовавшим о европейском происхождении, которое было слишком сильно вытеснено беглым английским, чтобы его можно было определить. "Ты самый крупный среди нас". Он неуверенно провел рукой по голове, прежде чем расстегнуть пуговицы на правом рукаве. Откинув его, он показал жилистое предплечье с надписью: ГОЛДИНГ.

"Плат", - сказала одна из женщин, показывая свою руку. На взгляд Хаксли, она казалась самой молодой в группе, но ненамного. По крайней мере, около двадцати лет.

"Дикинсон", - сказала другая женщина. Она была самой старшей в группе, но при этом худощавой, с рельефными мышцами и угловатыми скулами.

"Какая у нас литературная команда", - сказал крупный мужчина, протягивая руку, чтобы показать свое имя: ПИНЧОН.

"Писатели?" спросил Голдинг, прищурившись на свою татуировку.

"Да." Пинчон провел пальцем по буквам, нанесенным чернилами на его плоть. "Выкрикивается лот 49" - отличная книга. Я знаю это так же, как знаю, что небо голубое, а вода мокрая. Но я не могу сказать вам, где и когда я это прочитал".

"Заставляет задуматься, что еще мы знаем", - задумался Хаксли. Он посмотрел на пистолет, лежащий на столе, вспоминая, с какой легкостью вспомнил его название и технические характеристики. Он начал подыскивать другой пример, но Рис заговорила первой.

"Объем легких среднего взрослого мужчины составляет шесть литров", - сказала она, придвигаясь к Хаксли. Любое чувство товарищества, которое мог бы передать этот жест, было развеяно напряженностью, с которой она скрестила руки на груди, мышцы напряглись, а вены проступили под кожей. Как и Дикинсон, она была подтянутой, но не настолько скульптурной: над ней трудились месяцы, а не годы. "Я просто... знаю это", - добавила она, обводя взглядом группу.

"В арктических условиях человеку требуется до трех тысяч шестисот калорий в день", - заявила Дикинсон. "Высота Маттерхорна - четыре тысячи четыреста семьдесят восемь метров".

Следующим выступил Голдинг, раздражая Хаксли своей неопределенной интонацией: "Бенджамин Харрисон был двадцать третьим президентом Соединенных Штатов".

"Тридцать четвертым?" спросил Хаксли.

"Дуайт Д. Эйзенхауэр".

"Сорок пятым?" спросила Плат.

Голдинг скорчил недовольную гримасу. "Не думаю, что мне следует говорить это в приличном обществе."

Пинчон фыркнул и оглядел каюту, задерживая взгляд на различных деталях, пока говорил. "Это патрульный катер ВМС США "Марк VI" класса "Райт". Оснащен водометной двигательной установкой, приводимой в действие двумя дизельными двигателями мощностью пятьдесят две сотни лошадиных сил. Максимальная скорость сорок пять узлов. Максимальная дальность плавания - семьсот пятьдесят морских миль".

"Возникает вопрос, - сказала Плат, глядя в потолок, - кто управляет кораблем?"

"Никто", - ответил ей Хаксли. "Здесь нет... румпеля. Но он определенно следует курсом куда-то".

"И где же мы?"

"Посреди океана". Хаксли пожал плечами. "Во всяком случае, океан. Я видел чайку".

"Значит, недалеко от суши", - предположил Голдинг.

"Это своего рода миф", - ответил ему Пинчон. "Чайки могут улетать в море на сотни и тысячи миль".

"Мы знаем все эти вещи, - сказала Дикинсон, говоря с точной неторопливостью человека, озвучивающего недавно собранные мысли, "- но не наши собственные имена. У нас явно есть опыт и знания. Поэтому разумно сделать вывод, что нас поместили на это судно не просто так".

"Какой-то безумный эксперимент", - предположил Хаксли. "Вырезать наши воспоминания и посадить на корабль с заряженным оружием, чтобы посмотреть, что произойдет".

Дикинсон покачала головой. "Я не могу представить себе цель этого".

"И вырезать конкретные воспоминания просто невозможно", - добавила Рис, подняв руку к шраму, а затем снова опуская ее. "Память не хранится в какой-то отдельной области мозга. Отнять способность вспоминать личную историю, оставив при этом накопленные знания и навыки, - это превосходит все, что я когда-либо читала в журналах по неврологии". Она закрыла глаза и вздохнула. "Или думаю, что читала. Сейчас я не могу вспомнить ни одного обследования или консультации пациента, но знаю, что я их проводила".

"Конрад мог догадаться", - сказал Хаксли. "Должно быть, у него были какие-то причины для этого".

"А кто такой Конрад?" спросил Пинчон.

"Вход и выход там, где и следовало ожидать". Рис присела на корточки, чтобы внимательно рассмотреть рваную дыру, пробитую в нижней части подбородка Конрада. "Контактные ожоги на дерме вокруг раны". Она отодвинулась от тела, слегка повернув голову в сторону Хаксли. "Если это была инсценировка, то работа убедительная".

"Если я убил его, - ответил Хаксли, - зачем оставлять его здесь, вместо того чтобы просто сбросить за борт?"

"Подозрения неизбежны в данных обстоятельствах", - сказала Дикинсон, с суровым выражением лица рассматривая тело. "Насколько нам известно, ты был первым, кто очнулся".

"Нет, первым очнулся он". Хаксли кивнул в сторону Конрада. "Но я почти уверен, что мы все были на койках, когда все началось". Он поднял второй пистолет, который теперь был в его распоряжении, тот, что был найден на пустой койке внизу. "Я думаю, это мой. Я оставил его, когда проснулся, и, спотыкаясь, поднялся сюда, может быть, следуя за Конрадом, а может, и нет. Я ничего об этом не помню. Все, что я знаю, это то, что, когда я пришел в себя, он был мертв".

"Так почему?" спросил Голдинг. Он расположился возле надувной лодки, и Хаксли отметил, с какой тщательностью он осматривает ее на предмет повреждений. "Отсутствие памяти о том, кем он был, довело его до самоубийства?"

"Возможно, его реакция была более тяжелой, чем у остальных", - решила Рис. "Какая бы процедура ни проводилась, она, очевидно, была довольно радикальной, возможно, даже экспериментальной. Логично предположить, что могли возникнуть непредсказуемые побочные эффекты".

"Или..." Хаксли перевел взгляд на вялые, лишенные крови черты Конрада, размышляя о том, может ли там быть какое-то выражение, небольшая складка у бровей или угол губ, говорящий о безнадежности. А может, лицо любого трупа - это как тест Роршаха, и он увидел то, что ожидал увидеть.

"Или что?" спросила Рис.

"Или он вспомнил", - закончил Хаксли. "Операция не сработала, и он вспомнил, почему мы находимся на этом корабле. Если это так, то, похоже, ему не очень-то хотелось отправляться в путешествие".

"Это все досужие домыслы", - отрезала Дикинсон. "Мы можем принимать решения, основываясь только на том, что нам известно. Самое главное - где мы находимся и куда направляемся". Она повернулась к Пинчону. "Пока что только один из нас проявил детальные знания об этом корабле".

Пинчон стоял в проеме люка, положив одну мощную руку на раму, с выражением тщательной сосредоточенности на лице. Указывая на затянутое дымкой небо и полосы тумана, стелющиеся по волнам за поручнями, он сказал: "Ни компаса, ни карт. Мы можем быть где угодно". Он сделал паузу, покачал головой, еще больше нахмурившись, и добавил, тихо пробормотав: "Странно, что все так затянуло".

"Если бы я могла видеть солнце, - сказала Дикинсон, щурясь на затянутое тучами небо, - я почти уверена, что смогла бы определить наш курс. Судя по углу света, я бы предположила, что в настоящее время мы движемся по траектории на запад. Если туман рассеется к ночи, звезды дадут приблизительную оценку нашего общего положения на планете." Она указала на переднюю часть верхней кабины. "Что насчет управления?"

"Пойдемте, покажу". Они последовали за Пинчоном к мягким сиденьям, где он протянул руку и похлопал по серой стальной панели в центре приборной панели. "Патрульный катер класса "Райт" управляется с помощью джойстика и дроссельной заслонки, расположенных здесь. Как вы можете видеть, они исчезли. Эта лодка на автопилоте." Он постучал пальцами по черным экранам. "Кроме того, никаких дисплеев. Нет GPS. Ни компаса. Даже часов нет. Я быстро взглянул сверху и увидел лидарный сканер, который, как предполагаю, позволяет автопилоту избегать препятствий и держать прямой курс, но здесь нет радара или радиоантенны".

"Мы не должны знать, где мы находимся", - заключил Хаксли.

Брови Пинчона сошлись в мрачном согласии. "И нет возможности изменить курс".

"А как же надувная лодка?" спросил Голдинг.

"Подвесного мотора нет", - ответил Хаксли. "Я думаю, вы не заметили, когда искали дыры в корпусе. Я также готов поспорить, что если заглянете внутрь, то не найдете никаких весел. Так что, если только не хотите отчалить и плавать по океану, пока не умрете от обезвоживания, это не самый лучший выход. Кто-то очень хочет удержать нас на этом судне".

Наступила затяжная тишина, в которой царил то ли страх, то ли расчет. Наблюдая за тем, как каждое лицо в большей степени выражало второе, а не первое, Хаксли пришел к выводу, что, когда первоначальный приступ ужаса от неуверенности прошел, эти люди вернулись к своему типу, к типу с укоренившейся устойчивостью к панике. Даже Голдинг, хотя и бросил несколько разочарованных взглядов на бесполезную надувную лодку, демонстрировал скорее сосредоточенность, чем стресс. Избранный, решил Хаксли. Избранные. Все мы. Мы здесь не случайно.

"Дикинсон права", - сказал он. "Нам нужно установить, что мы знаем. Не только об этой лодке, но и о нас самих. В частности, какими навыками обладаем, потому что если мы ищем причины, то, полагаю, именно здесь мы их и найдем".