Решив, что нужно двигаться быстрее, они избавились от лишнего веса. Рис оставила свой карабин в обмен на комбинацию пистолета и огнемета. Хаксли предпочёл карабин и пистолет, но выбросил все остальное, кроме бомбы. Они оба сохранили очки ночного видения, решив беречь батарейки до тех пор, пока они не понадобятся. Перед тем как отправиться в путь, съели по протеиновому батончику и выпили оставшуюся в флягах воду. Поскольку оставалось пройти всего милю, казалось, что экономить ее нет смысла. Хаксли не осознавал масштабов своего голода до тех пор, пока не откусил первый кусочек, с жадностью проглотив весь батончик и быстро развернув еще один. Он задавался вопросом, не вызван ли его голод неизбежностью собственной гибели, каким-то врожденным, отчаянным желанием получить новые ощущения, прежде чем шанс сделать это исчезнет навсегда. Или он просто устал и очень проголодался.

За дорожным знаком, изгибающимся дугой над перекрестком, растущие колонны становились плотнее и многочисленнее, образуя своего рода лес, который вскоре сузился до чего-то, напоминающего катакомбы. Уличные фонари продолжали мерцать среди всего этого, что позволило не прибегать к помощи защитных очков. Тем не менее, это было пугающе тихое место с обилием теней и еще большим количеством паводковой воды, так что вонь стояла как никогда сильная.

"Поднял несколько интересных вопросов, не так ли?" спросила Рис, снова идя впереди, в то время как Хаксли следовал за ней с бомбой. Плотность зарослей скрывала большую часть городского ландшафта, но края дорог и тротуаров были легко различимы, что позволило им идти по достаточно прямой линии.

"Кто?" спросил Хаксли.

"Человек-головоломка. То, что он говорил о болезни. Она не просто питается воспоминаниями, она их меняет. Как будто ей нужна наша ненависть, нужна наша ярость. Я полагаю, что в качестве стимула выступают гормоны, адреналин, кортизон, весь тот химический суп, который бурлит, когда мы испытываем стресс. Это ее топливо".

"Имеет смысл" осторожно пробормотал Хаксли, обеспокоенный быстрым оживлением речи Рис. Агрессивная. Иррациональная, может быть? Слова, которые сказал бы телефонный голос. Слова, о которых он думал сейчас.

"И для этого она должна играть с нашими мыслями, изменять наши воспоминания", - продолжала Рис. "Это заставляет меня задуматься. Насчет Дикинсон, я имею в виду. Она действительно подвергалась насилию или это было просто что-то, что М-штамм состряпал, чтобы свести ее с ума?"

"Тогда возникает вероятность того, что Плат может оказаться не такой психопаткой, какой мы ее считаем".

"О, она именно такая психопатка, какой мы ее считаем. Я сомневаюсь, что М-штамму нужна была какая-либо помощь с ней. У нее и так была целая голова дурного дерьма. Я не удивлюсь, если узнаю, что люди, дольше всех продержавшиеся в этом месте без признаков мутации, были психопатами, социопатами, эгоистичными, заблуждающимися ублюдками, которым так хорошо живется в этом дерьмовом мире…"

"Рис..."

"... а почему бы и нет? Почему бы и нет? Мы уже создали для них поганый мир, в котором они могут процветать, мир, где все жадные, вороватые лжецы правят остальными. Почему бы им не процветать и в этом?" Теперь она остановилась, плечи ее ссутулились от усталости, хотя ругательства лились часто и быстро. "Первые солдаты. Кто они были? Не совпадение. Не может быть..."

"Рис."

Она вздрогнула от твердости его голоса и, задыхаясь, замолчала. Она не повернулась, и он увидел, что она дрожит.

"Ты что-нибудь вспомнила?" - спросил он ее.

Она молчала достаточно долго, чтобы он остро осознал, что у него в обеих руках ядерное взрывное устройство. Если бы она решила его убить, ему было бы очень трудно вовремя достать пистолет. Однако когда она наконец повернулась, его страх рассеялся при виде ее лица. Вместо картины бреда он увидел только горе. Ни уродства, ни беспричинной ненависти. Только глубокую скорбь, на которую было по-своему так же тяжело смотреть.

"В том-то и дело, - сказала она хриплым шепотом. "Я смотрела на своего сына и ничего не чувствовала. А ведь что-то должно было быть, не так ли? Если бы он был настоящим. Если я действительно была матерью. Что-то должно было быть. Но я не знала его. Он мне даже не снится. Мне снится только эта гребаная смена в скорой. Что бы они с нами ни сделали, это навсегда. Даже если мы выберемся отсюда, люди, которыми мы были, умерли еще до того, как началось это путешествие".

"Он реален." Хаксли убрал руку с корпуса бомбы и взял ее за плечо, притягивая ближе. "Такой же реальный, как я, ты и женщина, на которой я женат. Мы должны держаться за это. Это все, что у нас есть".

Она прижалась лбом к его груди, позволив себе несколько судорожных всхлипов, прежде чем отстраниться. "Жаль только, что они не сказали мне его имени".

Через некоторое время они нашли первый цветок. Катакомбы на какое-то время сузились, затем расширились, образовав похожие на пещеры туннели. Впервые с тех пор, как они покинули реку, Хаксли снова увидел туман. Он лежал толстым слоем ближе к концу самого большого туннеля, вероятно, указывая на большее пространство, которое, возможно, даже было открыто воздуху.

"Симпатично, - прокомментировала Рис, останавливаясь рядом с холмиком наростов. Подойдя ближе, Хаксли заметил смутное сходство с обнимающейся парой. Были ли они любовниками? Друзьями? Даже незнакомцами, ищущими утешения в другом человеческом теле перед лицом забвения. Объект интереса Рис пророс из того, что, по его мнению, могло быть головой более крупной фигуры: короткий стебель, увенчанный закрытой чашечкой темно-красных лепестков.

"Не заметила особой растительной жизни", - добавила Рис. "Все деревья и кусты, которые мы видели, были мертвы или близки к этому".

"Я не думаю, что это растение", - сказал Хаксли. Он кивнул в сторону окутанного туманом туннеля впереди. Еще больше темно-красных цветов покрывало его пол и изогнутые стены. Подойдя ближе, он увидел, что они раскрыты, лепестки отогнуты назад, открывая отверстие, похожее на рот. По мере выхода из туннеля цветы становились все гуще, лепестки раскрывались еще шире, образуя ковер из красных соцветий, уходящий в самую непроницаемую малиновую дымку, которую он когда-либо видел. Машины, грузовики и автобусы поднимались с поля, расплываясь в неясных очертаниях цветов.

"Они реагируют на свет", - сказала Рис, подойдя к нему. Она активировала воспламенитель огнемета и наклонилась, поднося его к одному из полураскрывшихся цветков. Лепестки дернулись и раскрылись, маленькое, но заметное розовое облачко твердых частиц, вышло изо рта в виде легкой струйки. Рис выпрямилась, оглядывая раскинувшееся перед ними поле цветов. "Питомник бацилл M-штамма", - сказала она, поворачиваясь к Хаксли, изогнув брови в очевидном вопросе.

"Мы еще не дошли до самого сердца". Он покрепче ухватился за футляр с бомбой и продолжил пробираться сквозь цветы. Земля под его ботинками была неровной, бугры грубой растительности перемежались редкими участками голого асфальта и тротуарной плитки. "Мы ещё не дошли до стадиона".

"Стадион Твикенхэм." Она пристроилась рядом. "Звучит очень необычно, тебе не кажется? Почти в стиле хоббита. Интересно, во что они там играли?"

"В футбол", - сказал он. "Здесь всегда футбол."

"Регби."

Они замерли. Голос доносился из тумана, отдаваясь эхом, которое звучало далеко не естественно. Спереди, сзади, справа, слева. Хаксли не мог определить. Они приблизились к одному из заросших автобусов, и Рис направила на него огнемет, как на самое очевидное укрытие. Хаксли присел, отложив ящик с бомбой, чтобы отстегнуть карабин.

"Они играли в регби", - сказал голос. Несмотря на эхо, Хаксли без труда узнал его. Прицел его карабина проследил за полем красных цветов, сливавшихся с дымкой примерно в двадцати футах от него. Он не заметил никакого движения, и когда Плат заговорила снова, он все еще не мог определить местоположение.

"Признаться, я не думала, что вы двое зайдете так далеко, - сказала она легким разговорным тоном. "Всегда думала, что в конце останемся только мы с Пинчоном. Все модели предсказывали это".

"Это действительно увлекательно", - ответила Рис, на его лице застыла маска нетерпеливой враждебности. "Почему бы тебе не подойти, и мы поговорим об этом еще немного?"

Слабый, глухой смех. Услышав тихий ритмичный звук справа от себя, Хаксли вскинул карабин, и в поле зрения попали капельки влаги, стекающие с разбитого зеркала заднего вида заросшего автомобиля.

"Так хотите убить меня, доктор?" спросила Плат. "Видимо, клятва Гиппократа не переживает амнезии".

"Сначала не навреди". Рис медленно повернулась, ее глаза блестели, а палец был напряжен на спусковом крючке огнемета. "От тебя только вред. Полагаю, ты был чумой задолго до того, как появилось все это дерьмо".

Еще один звук, мягкое шуршание, и Хаксли увидел только завихрение перемещающегося тумана.

"Чума - глупое слово". Слова Плат сопровождались усталым вздохом. "Это наводит на мысль, что болезнь является каким-то отклонением в окружающей среде, в которой мы эволюционировали, чтобы жить. На самом деле верно обратное. Этот мир создан для того, чтобы убивать нас, а мы созданы для того, чтобы жить ровно столько, сколько нужно для размножения. Таков истинный баланс природы. Я вижу это сейчас. Болезнь - это не отклонение от нормы, даже эта, несмотря на ее уникальное происхождение. Мы и есть отклонение. Биологический вид настолько успешен, что в конечном итоге пожирает окружающую среду и обрекает себя на гибель. То, что происходит сейчас, - всего лишь необходимая коррекция."

Рис убрала руку со спускового крючка огнемета, чтобы похлопать Хаксли по руке, настойчиво кивая в сторону автобуса. Когда он ответил сомневающейся гримасой, она для пущей убедительности крепко сжала руку. Он кивнул, наклоняясь, чтобы взяться за одну из ручек ящика с бомбой. Рис направилась к увитому цветами автомобилю, двигаясь низко и медленно, пока он следовал за ней, волоча ящик.

"Разве вы не хотите знать?" спросила Плат, когда они обогнули автобус. Хаксли напрягся, пытаясь различить какой-нибудь звук изнутри машины, и не услышал ничего. Рис, однако, не сводила с нее глаз, прокладывая дугообразную линию между цветами, когда подводила их ближе.

"Что-то знаешь?" отозвался Хаксли, надеясь, что ответ покажет цель.

"Ну, конечно, происхождение. Генезис М-штамма бациллы".

"Правда". Его глаза блуждали по запотевшим цветам, одной рукой он держал карабин на прицеле. "Расскажи нам об этом".

Пауза, во время которой он развлекался образом больной и изуродованной Плат, поднимающейся на трибуну с конспектами в руках, профессора, собирающегося прочитать свою основную лекцию. "Это одновременно удивительно и обыденно", - сказала она наконец. "Предсказуемо и невероятно".

На этот раз у Хаксли возникло четкое ощущение, что она ближе. Он протянул руку и похлопал Рис по плечу, чтобы она перестала двигаться. Та остановилась с видимым усилием, и Хаксли почувствовал её отчаянное желание выплеснуть пламя на автобус.

"В конце концов, все дело в гордыне, - продолжала Плат. "В высокомерном самомнении, которое владеет человечеством с тех пор, как обезьяна впервые высекла искру из кремня. Заблуждение, что мы можем выйти за пределы естественных законов, которые нас связывают. Мы всегда стремимся понять мир, но не ради просветления, а ради контроля. Ради власти. Мы - вид, занятый бесконечным стремлением подчинить природу своей воле. В частности, в данном случае - силу мутации".

Рис раздраженно хмыкнула. Хаксли понял, что она разрывается между любопытством и острым желанием посмотреть, как горит Плат. "Расскажи нам что-нибудь, чего мы не знаем", - попросила она. "Конечно, мутация является компонентом М-штамма. Это очевидно".

"Мутация - это двигатель эволюции", - ответила Плат. "Но в основе своей она случайна, непредсказуема. Все крупные достижения естественного отбора появляются через несколько поколений, через тысячи лет работы того, что Докинз назвал "Слепым Часовщиком". Но что, если бы мутациями можно было управлять, направлять, контролировать?"

Хотя в ее голосе все еще слышалось разочаровывающее эхо, инстинкт копа отвлек внимание Хаксли от автобуса. Слишком очевидное место для укрытия. Он повернулся, пригнувшись спина к спине с Рис, снова поставила ящик с бомбой, чтобы покрепче ухватиться за карабин.

"Работа тысячелетий может быть сделана за десятилетия, а то и меньше, - продолжала Плат. "Болезни излечиваются, интеллект повышается - выше, быстрее, сильнее. Человеческий потенциал раскрыт до конца. Был один человек - вы не удивитесь, узнав, что это был человек с огромным количеством денег. Он был напуган собственной смертностью не меньше, чем потерей богатства и власти. Именно этот ужас заставил его вложить свое состояние в исследования генов, вирусов, синапсов, в грандиозный проект по соединению человеческой воли с эволюцией. Он хотел быть всем, кем мог быть, всем, кем хотел быть. Вместо этого он дал нам возможность стать нашими худшими кошмарами и тем самым предрешив гибель мира".

"М-штамм искусственный", - сказала Рис.

"Конечно, искусственный. Только человечество могло создать нечто столь идеально жестокое. Такое коварное. Природе присуща жестокость, но она также несентиментальна. Садизм - это черта, но и учитель. Кошка, которой не нравится убивать, будет голодать, но только человек мучает ради чистого удовольствия. В этом смысле M-штамм - это человечество в чистом виде. Мы всегда были кошмаром".

"Итак, какой-то богатый парень создал эту штуку", - сказал Хаксли, вглядываясь в туман в поисках какого-нибудь предательского подергивания или движения. "И выбросил ее на складе в западном Лондоне".

"Не совсем так. Создание патогена такой сложности и опасности в условиях полной секретности потребовало больших усилий. В разных местах были созданы секретные лаборатории. Работа длилась годами и стоила миллиарды. Лондонский объект был всего лишь испытательной станцией. Несмотря на то, что это один из богатейших городов мира, он также может похвастаться одними из худших показателей бедности и бездомности. Найти объекты, по которым никто бы не скучал, было не особенно сложно".

Хаксли уловил в ее голосе нотки ностальгии и сожаления. "Ты была частью этого", - сказал он. "Именно это сделало тебя столь полезной для этой миссии. Ты помогла создать М-штамм".

"Я не уверена, что слово "создать" подходит в данном контексте. Я была лишь одной из многих, кто способствовал его рождению, которое было неизбежным. Возможно, вас удивит тот факт, что мы не знали, что создаем, природа нашего ребенка была слишком сложной, слишком мощной. Это никогда не предполагалось заразным, никогда не предполагалось, что это может быть что-то, способное воспроизводить само себя. Наш миллиардер-плательщик представлял себе, как раз в год прислужник приносит ему на серебряном блюдечке одну-единственную пилюлю для поддержания его божественного статуса. Но нельзя проникнуть в саму суть эволюции и рассчитывать управлять ею".

"Скажи мне кое-что", - сказала Рис, и Хаксли почувствовал, как она напряглась в ожидании. "Он вырвался наружу или ты его выпустила?"

Последовавшая пауза была долгой, и Хаксли уловил первый признак движения в тумане: внезапное чуть уловимое движение, сопровождаемое шквалом смещающихся лепестков цветов. Он сдержал порыв выстрелить, понимая, что, чем бы ни была Плат, она движется слишком быстро, чтобы попасть в цель, по крайней мере, на таком расстоянии.

"Она не в автобусе", - прошептал он Рис как раз перед тем, как Плат снова заговорила. Теперь она была ближе, но все еще сводила с ума невозможностью попасть в цель.

"Вы так плохо думаете обо мне, доктор. И да, я признаюсь в определенных... пристрастиях, которые ставят меня вне общественных норм. Но, как бы я ни мирилась с необходимостью этого, все это не по моей вине. Здесь мы подходим к обыденному аспекту истории. Видите ли, все свелось к сочетанию бюрократии и лени. Где-то в логистической цепочке руководитель проекта среднего звена решил сэкономить несколько центов на протоколе безопасности, имеющем всего девяносто девять процентов надежности. В сложной системе один процент - это огромная погрешность. Скучающий охранник затянул с перерывом на туалет, и один из подопытных сбежал. Прошло совсем немного времени, прежде чем власти забрали его, и он все еще был достаточно рассудителен, чтобы рассказать им все о своем испытании. Они старались быть осмотрительными, держать это в секрете. Никакого скандала. Никаких уголовных обвинений. В конце концов, какое правительство не захотело бы наложить лапы на что-то настолько могущественное. Но, конечно, было уже слишком поздно. Я избавлю вас от утомительных метафор о джиннах и бутылках".

"Они арестовали тебя", - сказал Хаксли, перемещая карабин влево и вправо от того места, где он видел шквал лепестков, с каждым разом расширяя дугу. "Завербовали для работы над лекарством".

"Завербовали" - слишком приятное слово для того, что они со мной сделали. Чем отчаяннее становится властная структура, тем более жестокими становятся ее методы. Я с самого начала была полностью готова к сотрудничеству, но это не помешало им заявить, что я могу что-то утаить. Я думаю, что во всех их мучениях была доля элементарной мстительности. В конце концов, когда вспышка усугубилась, они отложили свои болеутоляющие нервно-паралитические вещества в сторону и сделали меня новобранцем Международной Группы Реагирования на вспышку. Думаю, об остальном вы догадываетесь".

Еще один шквал лепестков в десяти ярдах справа. "Она кружит", - шепнул Хаксли Рис. Они повернулись вместе, продолжая приседать спина к спине.

"Ты сказала, что это была твоя идея, - отозвалась Рис. "Собрать группу добровольцев, стереть им память, ввести прививку и дать ториевую бомбу для доставки. Видимо, ты не думала, что они собираются отправить тебя с нами в эту поездку".

"Когда я начала восстанавливать свои воспоминания, это был небольшой шок, это правда. Потом, когда я поняла правду о прививке, то начала злиться. Редкая для меня эмоция".

В голове Хаксли промелькнули отметины, появившиеся у него и Рис, отметины, которые расцвели на теле Пинчона, превратившись в мокнушие пятна. Он не мог вспомнить, чтобы видел такие отметины на Плат. "Твой инъектор был пуст", - высказал он. "Они сделали прививку нам, но не тебе".

"Прививку?" Плат издала отвратительный звук, который он принял за смех, но больше походил на скрежещущий визг. "Ты все еще думаешь, что это было именно так? Ты гребаный идиот. И мой аппликатор не был пуст, он просто не сработал на мне. Так бывает с экспериментами на краю известной науки. Все самые блестящие медицинские умы во всем мире месяцами пытались придумать работающую вакцину, и лучшее, что они смогли сделать - это инвазивная операция на мозге. Отсутствие памяти - ваша единственная защита, и то ненадолго. А что касается вашей бомбы..."

Ее атака была такой быстрой, что Хаксли едва успел вскинуть карабин, поворачиваясь, чтобы направить его на взрыв лепестков, поднятых, словно кильватерный след, чем-то темным и очень быстрым. Ошеломляющий, твердый, как железо, удар в бок подбросил его в воздух с такой силой, что он сделал полное сальто. Крик вырвался, когда он ударился о землю, острая, глубокая боль и хруст костей не оставили сомнений в том, что Плат сломала большинство, если не все ребра с правой стороны. Карабина не было, хотя его рука продолжала рефлекторно нажимать на невидимый спусковой крючок.

Карабин! Он покатился среди цветов, продолжая кричать, но шок лишил его возможности что-либо предпринять, кроме бесполезного махания руками. Из огнемета Рис донесся ревущий звук, но он был недолгим, сменившись воплем и серией хрустящих ударов. Найди свое гребаное оружие!

Слюна брызнула из стиснутых зубов, когда он заставил себя стряхнуть оглушенное состояние, перекатился на живот и, смаргивая слезы, огляделся в поисках карабина. Тот лежал не менее чем в трех метрах от него, и это расстояние вдруг приобрело марафонские масштабы. Он начал ползти к нему, кряхтя при каждом движении своего израненного тела, кровь окрашивала слюну, слетавшую с его губ. Его зрение поплыло в такт волнам агонии, которые захлестывали его, но он не позволил себе остановиться. К тому времени, когда он схватился рукой за приклад карабина, крови у него изо рта вытекало гораздо больше, чем слюны.

Он попытался встать, но тут же рухнул на землю, вместо этого заставив себя принять сидячее положение, прижимая карабин к плечу. Когда он прицелился, его зрение снова затуманилось, но усилием воли прояснилось, и перед ним предстала фигура, настолько невероятно деформированная, что ему потребовалось несколько драгоценных секунд, чтобы принять ее за реальную.

Вытянутое лицо Плат осталось таким же, как и в том прощальном, плотоядном взгляде, который он уловил перед тем, как она покинула лодку, если не считать почерневшей и опаленной плоти, покрывавшей левую верхнюю часть - результат последнего выстрела Рис из огнемета. Все остальное, что делало Плат человеком, было иным. Ее тело вытянулось в длину не менее чем на три метра, туловище было гораздо уже, чем бедра. Руки имели два дополнительных сустава и выросли на несколько футов. Ноги стали еще длиннее, из задней части тела торчали зазубренные дуги мышц и сухожилий. Самым серьезным изменением было то, что она приобрела еще две ноги, расположенные на талии. Они были меньше остальных, плоть, составлявшая их, местами блестящая и влажная. Они и задние ноги заканчивались разросшейся, когтистой пародией на человеческие ноги, а руки сузились до неровных шипов.

Она свесила их над оглушенной, возможно, безжизненной Рис, руки и ноги которой были раскинуты, а из носа и рта текла кровь. Хаксли не увидел в ней никакого оживления. По какой-то причине Плат не хотела пронзать свою беспомощную жертву шипами, хотя на ее все еще дымящемся, частично изуродованном лице отразилась неприкрытая ненависть, когда она наклонилась ближе к Рис, прошипев одно-единственное слово: "Сука!".

Хаксли нажал на спусковой крючок карабина, слишком охваченный болью и паникой, чтобы вспомнить о снятии с предохранителя. Его руки дрожали, когда он взялся большим пальцем за рычаг и перевел его в режим полной автоматической стрельбы - к этому времени Плат сократила расстояние между ними несколькими прыжками своих невозможных конечностей. Взмах ее шипастых рук выбил карабин из его рук, а затем она обрушила увеличенную ступню одной из своих выросших ног ему на грудь.

Боль взорвалась ослепительной вспышкой. Он бы закричал, если бы в легких оставался хоть какой-то воздух.

"Подожди еще немного, - сказала Плат, и ее размытая масса скрылась из виду. "Мы еще не закончили нашу маленькую беседу".

Он лежал, задыхаясь, удивляясь тому, что способен на такое. Хотя кровавые брызги, сопровождавшие каждый вдох, заставляли его сомневаться, что это продлится долго.

"Ториевая бомба". Он снова услышал смех Плат и, подняв голову, увидел, что она склонилась над корпусом бомбы. "Я оскорблена, что они думали, что я на это куплюсь. Все равно ничего бы не вышло, корни этого питомника уходят слишком глубоко. Сто мегатонн было бы недостаточно".

Хаксли осел, когда его захлестнула очередная волна боли, его взгляд соскользнул с Плат, завороженный видом цветов с красными лепестками. Именно тогда он увидел это.

"Кстати, это была не моя идея", - продолжала Плат, ее голос затих, поскольку цветы полностью завладели его вниманием. Черные. Он поднес руку к ближайшему цветку. Его лепестки по-прежнему были в основном красными, но с черными вкраплениями.

"Я хотела назвать это установкой для биологического рассеивания, но они беспокоились, что Рис раскусит это. Более убедительным считалось какое-нибудь ядерное оружие. Я думаю, они сделали ставку на тот факт, что расщепляющие устройства были далеко за пределами моей специализации".

Хаксли закашлялся, густая струйка крови вытекла из его рта и упала на ближайший цветок. Лепестки мгновенно потемнели, стебель увял, пока от него не остались жалкие почерневшие остатки. Остальные цветы тоже завяли: там, где их коснулась кровь, они почернели, и эта чернота распространялась. Оглядевшись, он увидел, что лежит в центре расширяющейся лужи тьмы, а цветы вокруг умирают.

Антитело. Это слово вспомнилось ему в мгновение ока, сопровождаемое изображением, нацарапанным кровью. Антитела… Вот кто мы такие…

Плат нависла над ним, шипастые конечности спускались вниз и пронзали землю по обе стороны от его головы. Хаксли перевел взгляд на ту, что находилась рядом с его правым ухом - ту самую, которой она пронзила Пинчона. Она была тоньше другой, покрыта шрамами, уменьшена.

"В этом и заключается суть невежества", - прошипела Плат, опускаясь так, что ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от его. "Это очень опасно. Но не для меня. Я уже в раннем возрасте поняла, что для успешной навигации в этом мире мне придется узнать практически все, что только можно, например, что ториевой бомбы не существует".

Ее левый глаз запал под массой почерневшей плоти, другой блестел ясно и ярко, когда она наклонилась ближе. "Я прочитала твое досье, специальный агент, - говорила она теперь заботливым шепотом. "Я не должна была этого делать, но у меня были способы обеспечить доступ. Такую блестящую карьеру ты испортил. Тебе сказали, что ты все еще женат? Твоя красавица жена." Ее изуродованные черты сложились в насмешливую пародию на сочувственно нахмуренный лоб. "Думаешь, она ждет тебя...?"

Женщина на пляже, то, как она смотрела на него. Прощание? Окончательный отказ от пьяницы-неудачника, за которого она вышла замуж? Он не знал почему, но ему так не казалось.

Хаксли сделал долгий, прерывистый вдох, устремив взгляд на единственный глаз Плат, сияющий той жестокостью, которая отличала ее, и сплюнул прямо в него густую струю крови.

Ее реакция была впечатляющей по своей мгновенности и жестокости: массивное, деформированное тело поднялось на дыбы, искривленные конечности задергались, когда из ее горла вырвался крик агонизирующей ярости. Превозмогая боль, Хаксли перекатился влево, уклоняясь от усохшего шипа Плат, вонзившегося в землю в дюйме от его спины. Он продолжал перекатываться, крича от боли в сломанных ребрах, пока барабанный бой ее многочисленных конечностей не стих, вытягивая шею, чтобы увидеть, как она кружится в безумном танце по полю. Непрерывный поток наполненных ненавистью, искаженных ругательств лился из ее разинутого рта вместе с потоком густой темной крови. Она танцевала еще некоторое время, затем упала, содрогаясь от боли, и Хаксли почувствовал вспышку надежды, что она просто умрет.

Не желая полагаться на удачу, он поискал свой карабин, но не нашел ничего, кроме еще более почерневших цветов. Пистолет, вспомнил он, рука потянулась к кобуре, обнаружив, что она пуста. Вероятно, потерял, когда она впервые ударила его. Дерьмо…

"ТЫ УБЛЮДОК!" Пронзительный вызов был удручающим по своей громкости, как и решимость, проявленная Плат, когда она выпрямилась на своих деформированных конечностях. "Жалкий, никчемный, гребаный неудачник…" - бушевала она, каждое слово сопровождалось густой жижей из плоти и крови, когда она когтями прокладывала себе путь к нему, влекомая, как он полагал, не более чем хищным инстинктом. Обе стороны ее лица были теперь черными: одна - обожженная, другая - сморщенная и ввалившаяся, как цветы, которые почувствовали прикосновение его крови.

Хаксли попятился назад, скребя каблуками по мертвым, почерневшим наростам и асфальту. Судя по тому, как Плат постоянно спотыкалась, выкашливая куски своих внутренностей, он попытался найти утешение в том, что она умрет вскоре после того, как убьет его. Это не помогло.

Поток пламени сначала лизнул шипастые руки Плат, заставив ее резко остановиться. Она издала еще более мучительный крик, чем прежде, и повернулась в сторону источника пламени. Поток огня становился все интенсивнее по мере того, как его источник приближался к цели. Пылающий желто-оранжевый язык оторвал большую часть верхней части тела Плат, окутав ее клубящимся черным дымом и кружащимися углями. Рис появилась на краю теплового марева, хромая сквозь дым, огнемет все еще обрушивал свой пылающий каскад на уменьшающуюся оболочку Плат. Рис остановилась и упала на колени, держа палец на спусковом крючке оружия, пока оно не израсходовало все оставшееся топливо. Несколько последних капель горящих химикатов вырвались наружу и присоединились к пламени, пожирающему Плат, после чего оружие затихло.

Хаксли наблюдал за тем, как Рис падает, ожидая услышать медленно затихающий стук собственного сердца, сопровождаемый помутнением зрения. Вместо этого он забился в конвульсиях от сильной боли и выплюнул еще больше крови на уже мертвые цветы.

"Что-то ты не очень хорошо говоришь", - прохрипела Рис, поворачиваясь к нему, ее лицо было покрыто сажей и кровью. "Не обижайся".

"Это просто... поверхностная рана". Он рассмеялся, а потом пожалел, что рассмеялся, хотя возникшая агония помогла развеять остатки усталости, по крайней мере, на данный момент. Через пять минут мучительного дыхания он смог подняться на колени. Еще минута - и, что удивительно, он уже стоял на ногах. Он схватился за свои сломанные ребра, опасаясь, что часть того, что было внутри, вывалится наружу, если он этого не сделает, и, шатаясь, направился к Рис.

"Думал, она тебя убила", - сказал он в качестве лишнего комментария.

"Да?" Ей удалось поднять руку, указывая дрожащим пальцем на дымящиеся останки Плат. "Ну, я же, блядь, убила ее, не так ли?"

Она поморщилась и опустила руку, и Хаксли увидел, что отметина на ее шее увеличилась в размерах, к ней присоединилось еще несколько. Как и у Пинчона перед самым концом, текстура была иной: влажно блестела и покрылась волдырями, а не огрубела. Положив руку на ключицу, он вздрогнул от прикосновения, боль, более острая и глубокая, чем все остальные, отдалась в спину и бедра, где, как он знал, появлялись новые отметины.

"Травма", - сказал он. "Это то, что запускает последнюю стадию".

Рис прищурилась. "Что?"

Он ничего не ответил, а стал оглядываться по сторонам, пока не нашел ящик с бомбой. Подойдя к нему, он упал на колени и подтащил его ближе, глядя на таймер.

"Не надо!" сказала Рис, не совсем справившись с криком, когда он набрал последовательность и активировал обратный отсчет. "Мы еще не пришли".

Хаксли поставил ящик с бомбой на пол и повернул к себе дисплей таймера, показания которого уже отсчитывали время.: 00:28, 00:27, 00:26…

"Стой!" простонала Рис и заставила себя подняться на ноги. "Хватит!" Она успела пройти всего несколько футов, прежде чем упала, глядя на него отчаянными глазами. "Мы не можем... не сейчас... не здесь..."

"Ториевая бомба", - сказал Хаксли, наблюдая за тиканьем таймера: 00:15, 00:14, 00:13... "По словам Плат, такой бомбы не существует".

"Ты..." Рис вцепилась в черные остатки цветов, подтаскивая себя ближе. "Ты не можешь... поверить ей..."

"Нет." Хаксли склонил голову в знак согласия. "Не во всем. Но вот этому... - он постучал пальцем по дисплею таймера, - этому я верю".

00:06, 00:05, 00:04...

"Хаксли!" Она замахала на него вытянутой рукой с растопыренными пальцами. "Пожалуйста!"

"Это не мое имя".

00:00.

Таймер дважды мигнул нулями и погас. Хаксли смотрел на ящик в течение двух секунд, прежде чем слабо оттолкнуть его. "И это не бомба".

Он зашипел сквозь стиснутые зубы, поднимаясь на ноги, и опустился рядом с Рис, помогая ей сесть. "Видишь?" - сказал он, оттягивая воротник своей куртки, чтобы показать грубую, расширяющуюся отметину. Сейчас он чувствовал, как она пульсирует, словно готова взорваться. "Это была не бомба. Это мы". Он взял ее голову в свои руки и прижал их лбы друг к другу. "Мы - бомба. Мы всегда были бомбой. Выживание, помнишь? Эта миссия была направлена на выживание. Мы должны были выжить достаточно долго, чтобы попасть сюда".

Она прижалась к нему, сила ее содроганий говорила о боли, сравнимой с его болью или даже превосходящей ее. "Я думаю…" в конце концов, пробормотала она, положив обе руки ему на плечи, чтобы приподняться. "Мы должны сделать… то, ради чего мы пришли."

Он поднял глаза и увидел, что она протягивает ему руку, и глубокая, горькая усталость сорвала с его губ решительный отказ. Женщина на берегу... Моя жена. Сын Рис. Жена Пинчона. Для кого бы, черт возьми, Голдинг и Дикинсон это ни сделали.

Хаксли взял ее за руку, почти потянув за собой, когда поднялся на ноги. Им пришлось держаться друг за друга, чтобы не упасть, пока они продвигались вперед, хотя они много раз спотыкались. Их пункт назначения теперь был очевиден: туман был настолько густым, что напоминал огромный бесформенный синяк. Они оба истекали кровью, оставляя за собой след из почерневших, умирающих цветов. Хаксли чувствовал, как внутри него действует прививка, лихорадочную, напряженную тошноту, которая сотрясала его импульсами чистейшей агонии, превращая каждый шаг в упражнение в мазохизме. Рис всхлипывала от напряжения, но каждый раз, когда ему казалось, что она может упасть, она сжимала его крепче и продолжала двигаться.

Когда синяк заполнил его зрение, Хаксли начал различать в нем форму, широкую и монолитную по масштабу. "Стадион", - сказал он, и от усилия произнести эту фразу его скрутило и вырвало куском чего-то мокрого, но твердого. Он бы упал, если бы Рис рывком не вернула его в чувство. Он выпрямился, чтобы осмотреть стадион. Туман оставался густым, но он смог различить плотную массу цветов, покрывавших стадион.

"Вот куда... они пришли", - выдохнула Рис. "Тысячи... пришли сюда, чтобы умереть".

Хаксли крепче обнял ее, и они пошли в туман. Через несколько минут спотыкания они увидели огромную стену цветов. Хаксли поднял глаза и увидел, что стадион полностью утопает в цветах, у каждого из которых лепестки широко раскрыты, чтобы рассеять то, что Плат назвала необходимой коррекцией.

"Может быть, она была права", - произнес он низким, невнятным бормотанием.

Рис прижалась к нему, не в силах поднять голову. "Что?"

"Плат... Спасать мир... Для чего? Значит, они просто..." Он поднял руку, замахнувшись на стену из цветов. "Просто сделают это... заново".

Ответом Рис стало тихое всхлипывание, сопровождаемое движением, которое он принял за пожатие плечами. "Может быть... они не будут".

Жена Пинчона. Сын Рис. Моя жена. "Да." Он снова пошел вперед, увлекая ее за собой. "Может быть".

Они остановились в футе от цветочной стены, из глаз Рис потекли красные слезы, когда она моргнула, глядя на барьер. "Прохода нет".

"Я не думаю... что это имеет значение". Хаксли оглянулся в ту сторону, откуда они пришли: их путь был отмечен следом увядающей черноты, медленно расширявшимся по полю. Земля под ним имела влажный блеск, мягкость, похожую на ил, из-за чего местами проседала, появлялись трещины, когда разложение распространялось от цветов к корням. Корни этого питомника уходят слишком глубоко...

Он, пошатываясь, отступил от Рис, взяв ее за руку. "Готова?"

Невероятно, но ей удалось улыбнуться ему и ответить слабым пожатием пальцев. Слова, однако, были ей сейчас не по силам. Глядя в ее покрасневшие глаза с прожилками, он знал, что она видит не его, а улыбающегося мальчика, имени которого не могла вспомнить.

Он улыбнулся в ответ, и они вместе повернулись, направляясь к стене. Сначала цветы съеживались от простого прикосновения, превращаясь в бесцветные нити. Через несколько футов барьер уплотнился: цветы все еще умирали, но их было так много, что они образовывали плотную, мягкую массу. Хаксли продолжал идти, сколько мог, заставляя свои дрожащие ноги делать шаги. Когда они неизбежно подкосились, Рис упала вместе с ним, их руки были по-прежнему сцеплены. Когда увядающие наросты охватили их, отметины, уродующие его тело, открылись, чтобы излить свой последний поток яда. Была боль, затем холод, затем извращенное чувство связи. Возможно, это было плодом угасающего разума, но он чувствовал, что может ощущать, как умирает весь этот чудовищный питомник, как яд, вытекающий из его разорванного тела, распространяется по каждому стеблю и лепестку. Он радовался его смерти.

Последние несколько ударов сердца пробудили защищенные уголки мозга, принимающего смерть за сон, и в эти секунды он увидел ее. Женщину на пляже, волосы развеваются на соленом ветру. Она повернулась к нему, лицо выражало ужасную печаль.

"Не уходи", - сказала она ему, умоляя. "Мы только что снова нашли друг друга".

"Я должен", - сказал он, и она прильнула к нему. Он прижал ее к себе, наслаждаясь тем, как она прижимается к нему, как пахнут ее волосы, которые ветер развевает по его лицу. Сдвинувшись, она прижалась губами к его уху и что-то прошептала.

"Мое имя", - заикаясь, произнес он в последнем трепещущем спазме своего тела, все еще держа руку Рис, но теперь она была безжизненной. "Она сказала... мое имя…"