Ветер стянул шкуру, лёд шёл по воде, как стекло.

Я не искал нору и не грелся у коряги.

Я лежал и считал дыхания.

К рассвету камни зазвенели тонко, будто в них жили струны.

Лунная дорожка не дрожала.

Третье. Ко мне спустилась птица-насмешник.

Она ходила возле моей морды и каркала: «Где твой голос, медведь? Дай рык – и я уйду».

Я смотрел на волны и молчал.

Птица смеялась до хрипа, пока не охрипла сама.

Тогда тень луны легла ей на спину, и она улетела к мысу.

Ночью Лунный Человек вышел из воды.

Лицо его было бледным, как рыбий живот, глаза – тихими.

Он взял мой инау, провёл стружкой по моей глотке – от кадыка к груди.

Там, где прошёл, стало тепло, будто огонь облизнул.

– Возьми не громкость, – сказал он, – возьми тембр.

Громкость забирает ветер. Тембр остаётся с костями.

Он поставил инау обратно в песок, и лунная дорожка качнулась, как ладонь.

Я встал и пошёл назад: по устью Тыми – по устью Найбы – по устью Поронай.

Я шёл два дня – три дня.

Я пробовал голос. Он не был громким.

Но он был мой – низкий, ровный, с солёной нотой ночного моря.

С тех пор лунная полоса у воды поёт на отливе.

Когда волна отступает и воздух входит в узкие межи камней, идёт долгий тон – без слов.

Люди прикладывают ладонь к валуну и слушают: звук входит в кость, как тёплая щепа.

Тогда говорят: Лунный Человек вернул Синему Медведю тембр, и море помнит это.

Кто слышит – идёт тише.

УЦАЕКОМА – «Происхождение Медвежьего Брода на Поронае»

Говорят, в те времена, когда на сопках трава шуршала выше колена,

а Поронай весной разливался так, что лодки цеплялись за кусты,

жил в тайге Синий Медведь.

Он ходил по падям, выходил к устьям, знал запах каждой косы.

Однажды вода поднялась быстро.

Рыбаки с левого берега махали руками – им надо было к избушке на правом,

а течь рвала весла из рук. Ни выше, ни ниже – всюду глубоко.

Синий Медведь стоял на косе, слушал реку и видел, как люди ждут.

Он не бросился в воду.

Сначала сделал то, как учат старые духи.

Нашёл сухую плавнину, обточил ножом береговой лозы – инау,

обломал стружку, смазал рыбьим жиром, воткнул у линии воды.

Медленно поклонился:

«Хозяин Поронай, дай место для шага.

Я принесу тебе первую рыбу этого брода».

Река шумела, как всегда.

Тогда Медведь поискал плиты – плоские камни у старого обрыва.

Нашёл один широкий, поддел лапой, поволок к мелководью.

Опустил – камень ушёл в песок и лёг косо.

Он попробовал другой – лёг лучше, но вода всё равно заливала его до края.

С третьего раза Медведь понял, где держится твёрдое дно.

Он таскал плиты и укладывал их ступнями – одна, потом вторая, третья, —

пока между берегами не вытянулась нитка камня.

На каждую ступню он нёс ладонью пригоршню гальки,

чтобы камень не качался.

Рыбаки переглянулись.

Первый ступил – вода дошла до щиколотки.

Второй ступил – вода вздрогнула, но не закрыла камень.

Так они прошли на правый берег, вытащили лодку, подняли сети.

К вечеру Синий Медведь вернулся к инау.

Рядом лежала чавыча, выброшенная на отмель приливом.

Он взял её за хвост и положил к жертвенной палочке:

«Это – тебе, Хозяин Поронай. Слово держу».

Потом он прошёл по свежему броду сам – медленно,

ступня в ступню, чтобы камни помнили его вес.

С тех пор там брод.

Когда вода низкая – видно все Медвежьи Ступени,

когда высокая – остаются только первые две у левого берега.

Местные знают: если идёшь с грузом – иди по правому краю нитки,

там глубина мягче.

И есть запрет: не брать первую рыбу, что сама ляжет на ближний камень.

Ту оставляют духу – тогда брод держится и весной.

Нарушишь – вода заберёт два средних камня,

и придётся заново искать твёрдое дно.

Так говорят в Поронайских местах:

Синий Медведь сделал людям путь без лодки.

Ступни его лежат под водой и сейчас – холодные, гладкие.

Кто идёт по ним, идёт тише.

С тех пор у брода всегда стоит инау – тонкая палочка в камнях у кромки воды.

ТУЙТА – Почему у Медведя на загривке синяя полоса

Говорят так.

Синий Медведь хвалился шкурой: густая, как мох у ручья.

Лисица услышала и сказала:

– Если хочешь, будешь носить рассвет на загривке. Все звери увидят – ты хозяин утра.

Она повела его к лиственнице в низкой пади.

Под корнями – смолистая лужа, сверху – тонкий слой воды, в воде – небо, синее до боли.

Лисица шепчет:

– Наклонись. Чуть-чуть коснись загривком – и рассвет прилипнет.

Медведь наклонился.

– Ещё, – сказала Лисица.

Он опустился ниже.

– Ещё.

Тут Лисица прижала его голову лапой – шлёп! – загривок ушёл в смолу.

Медведь рванулся – хрясь! – смола вытянулась, как жила, лопнула.

Осталась узкая, гладкая полоса.

Шерсть на ней стала жёсткой, как кора, и отлила синевой, как лужа на рассвете.

Медведь взвыл и кинулся за Лисицей.

Та побежала вдоль пади, перескочила ручей, влетела в пустую рыбачью избушку.

В избе – очаг, на шестке коптятся сети.

Лисица – прыг! – через огонь.

Дым ударил в морду.

Она чихнула – пфу! – нос и лоб влегли сажей.

Медведь в дверь – бух! – да не полез через огонь: жар обжёг усы, шерсть затрещала.

Лисица выскочила в подпорожек, проскочила щель и ушла в кусты, оставив в избе чёрный след носом по косяку.

С тех пор у Медведя на загривке – синяя полоса:

смола держит рассвет крепче волоса.

А у Лисицы на морде – копоть, не оттирается:

где прыгала через чужой огонь, там и легла.

Вот почему, если утром смотришь на медвежью спину – видишь узкую синюю жилу,

а если глянешь на лисицу у костра – видишь тёмный след над носом.

Так и говорят.

ХАУКИ – Поиски Сердца Шторма

Я – Синий Медведь. В ту зиму шторм сбил мне дыхание.

Я дышал неровно, как лодка на встречной волне.

Я потерял меру шага и сна.

Тогда я пошёл искать Сердце Шторма.

Я шёл два дня – три дня.

По каменным косам, по мокрым падям.

Слева – сопки, справа – море.

Впереди – свет, что дышит: раз – два – три – молчит.

Это маяк на мысе. Дом света. В его печи живёт огонь.

Я вошёл в пустую комнату у подножья.

Нашёл сухую палочку – обстругал когтем, согнул стружки – инау.

Капнул рыбий жир на завитки, поставил у печи.

Поклонился:

«Бог огня, бог жилища, хозяин света, возьми дар.

Верни мне меру: чтобы шаг совпадал с дыханием, а дыхание – с волной».

Огонь шевельнулся. На мгновение стало теплее.

Я вышел к кромке воды.

Шторм поднялся, туманник пошёл: ууу – ууу – ууу, как далекий зверь.

Я сказал себе: раз – два – три – молчи.

Первое испытание – лёд

Наступила ночь льда. Лёд сошёл к берегу, ломился.

Я пробовал кромку ломом-корягой: котопо-то́но, котопо-то́но.

Шаг – вдох, шаг – вдох. Раз – два – три – молчи.

Лёд трещал: крах – крах, сжимал лапы холодом.

Я не искал нору, не возвращался к островку.

Я шёл по звуку коряги – котопо-то́но – и по счёту в груди.

К утру лёд сел. Дыхание стало ровнее на один удар.

Второе испытание – тьма

Пришла тьма без луны. Туман лёг на море и на камни.

Туманник тянул: ууу – ууу – ууу. Между его вздохами – пустота.

Я слушал пустоту. В ней помещалось: раз – два – три – молчи.

Ворон кричал где-то в вышине, как нож по кости.

Я не отвечал. Я держал меру тьмы.

К рассвету пустота стала шире: в неё свободно легло ещё три вздоха.

Третье испытание – голод

Три дня – без рыбы, без ягод, без сна.

Запах сети резал ноздри, в лужах бил хвостом кижуч.

Я прошёл мимо, не глядя.

Голод шелестел внутри, как сухие ламинарии.

Я считал: раз – два – три – молчи.

На третьи сутки в груди стало пусто и светло,

как в сухой печи перед огнём.

Тогда пришёл Хозяин Бури.

Он не вышел из волны и не сошёл с неба.

Он был там, где кончается звук и начинается пауза.

Он сказал без слов: «Дай место моему сердцу».

Я положил ладонь на грудь и слушал:

ууу – тянет туманник; котопо-то́но – рубит ветер; крах – ломится лёд.

Между ними – тишина. В тишине – три счёта.

Сердце Шторма легло во впадину между звуками.

Я вернулся в дом света. В печи шевельнулся огонь.

Я взял своё инау, провёл стружкой по горлу и грудной кости —

от яремной ямки до сердца.

Тепло вошло туда, где прежде сбивалось дыхание.

Я дышал: раз – два – три – молчи.

Свет маяка шёл так же: три мерцающих удара – и темнота, как вдох до дна.

Я шёл назад два дня – три дня.

Лёд не пугал, тьма не путала, голод не командовал.

Всё стало ложиться в меру: шаг – к счёту, счёт – к волне, волна – к свету.

С тех пор, когда поднимается непогода у маяка,

стоит слушать не вой, а тишину между ударами звука.

Там живёт ритм: раз – два – три – молчи.

Кто держит его – выходит из шторма к берегу;

кто отвечает воем на вой – уходит глубже в ночь.

Так говорят у мыса:

сердце бури не громко бьётся – оно лежит в паузе.

А дар, отданный огню, возвращается мерой дыхания.

ИСТОРИЯ О ДУХАХ – Синий Медведь и Женщина-Волна

Говорят, в те времена, когда отливы приходили без знака,

а у каждой косы был свой запах,

Синий Медведь вышел к морю на утреннем отливе.

Вода ушла далеко, галька звенела под лапами.

Из полосы мокрого песка вышла Женщина-Волна:

кожа её блестела солью, волосы тянулись водорослями.

– Положи меня у огня, – сказала она. – Я замёрзла без воды.

До прилива дай место у очага.

Синий Медведь кивнул.

Он обстругал палочку – инау, смазал стружки рыбьим жиром и воткнул у порога избушки.

Поклонился дому и огню:

– Хозяин жилища, Праматерь Огня, пустите гостью. Я отвечаю за неё.

Он разложил жар, подвинул полено.

Женщина-Волна села к огню.

С неё стекала вода – шлёп – на земляной пол; огонь шипел – шшш;

пар поднимался к потолку.

Она сорвала с себя прядь водорослей, тяжёлую, тёмную.

– Это мои волосы, – сказала она. – Суши. Но осторожно. Я не люблю дым.

Дальше они жили вместе, пока луна стояла на ущербе.

Каждый вечер Женщина-Волна мыла его шкуру.

Она брала пригоршню пены и втирала в загривок, в бока, за ушами.

Шерсть становилась гладкой, как мокрый валун, пахла морем.

Каждый раз Медведь дрожал от холода, хотя огонь был близко.

Тепло уходило из него, как вода уходит в щель между камнями.

Днём она училась быть в избе.

Придвинет лавку – опрокинет вёдра.

Сядет – съедет на пол.

Схватит горшок – бульк! – и половина ухи уходит обратно в её колени.

Медведь молча подбирал рыбу с глины, клал в котёл, прикрывал крышкой.

Женщина-Волна шмыгала носом, морщилась от дыма

и смеялась, когда пар щекотал ей щёки.

– Не смейся над водой в избе, – сказал как-то Медведь. – Дом не любит насмешки.

– Я и смеюсь тихо, – ответила она и опять пролила половник.

Ночами он сушил её «косу» у печи.

Вешал водоросли на шест, подталкивал поленом угли.

Водоросли парили, капли падали – тик-тик, пахло морем.

Утром Женщина-Волна пробовала косу, кивала и снова уходила к берегу,

туда, где в песке стояла лунка воды.

Однажды она вернулась слабая.

Волосы свисали нитями, глаза потускнели.

– Ты сушишь слишком жарко, – сказала она. – У меня уходит сила. Прилив опаздывает.

Она улыбнулась, но губы дрожали.

– Верни мне косу к воде. И принеси инау морю. Тогда я заплачу тебе слухом.

Синий Медведь взял косу из водорослей на руки, как ребёнка.

Снял со шеста. Взял инау от порога.

Они вышли вместе.

На кромке он воткнул палочку в гальку, положил косу в лужу,

дождался, пока водоросли её выпьют.

Женщина-Волна вошла в лунку по щиколотку, стала выше, чем была в избе.

– Слушай, – сказала она. – Ранний отлив сначала приходит запахом.

Если на рассвете у порога пахнет мокрой водорослью,

а на полу чуть липко – вода уйдёт раньше, чем обычно.

И ещё: не смейся над моей неповоротливостью у огня.

Море не любит смех над собой.

Она коснулась его груди ладонью.

Внутри у Медведя что-то щёлкнуло, как костяшка в суставе.

Он услышал песок под водой и далёкий шорох гальки,

будто кто-то пальцем ведёт по раковине.

Женщина-Волна отступила назад, распалась струями и ушла в море.

Полоска на песке засияла и погасла.

С тех пор Медведь слышит ранний отлив.

Он встаёт раньше птиц, выходит на косу и знает:

успеет перейти речку вброд, не моча живота.

А люди в этих местах делают так:

если на рассвете у порога пахнет мокрой водорослью

и пол немного липнет под босой пяткой – собирайся, вода уйдёт быстро.

У входа оставляют тонкий инау в щели между камнями

и не смеются, когда кто-то проливает уху —

так и говорят: Женщина-Волна жила у огня, забирала тепло,

а взамен оставила слух.

Кто слышит и не смеётся – идёт тише.

Глава 19 

Финал. Анива. Последний робкий свет

16–17 сентября 2024 г.

Я ехал в пикапе. Плечо после падения жило отдельно, тело – отдельно. Голова молчала.

Костя оставил мотоцикл, сел за руль «Тойоты» и стал вместо меня – руками, ногами, дорогой.

Финал был в этой перемене: я больше не вёл. Я шёл вслед. Не капитан – пассажир.

Здоровой рукой листал навигатор: от Корсакова до Тонина и обратно – один день пути. Последний. План держал нас, пока сама экспедиция не сделала паузу.

Первым в пути был маяк Корсакова. Он встретил нас бетонной советской прямотой. Никакой театральности, никаких ветров истории. Всё в нём было ясным и «целесообразным»: форма, цвет, функция.