Сразу поняв, о чем говорил Антон, Герман уставился туда же, куда он смотрел, – вниз. Его, то есть плато, действительно не было; во всяком случае, не было видно. Герман сделал осторожный шажок поближе к краю тропы и аккуратно заглянул за него. Взору открывалось прежнее многообразие находившихся ниже скалистых рельефов; но нигде, ни справа, ни слева, не находилось чего-то хотя бы отдаленно похожего на плато. Все это Герман наблюдал по пути и раньше, но анализировать то, что видел, до сего момента не начинал. Он выпрямился и отступил назад. Герман перевел взгляд на горизонт, поглощенный мыслями о том, что шли они с Антоном по этой дорожке уже довольно долго. Монотонно шагая вперед, сосредоточенно высматривая нужные очертания среди скал, он совершенно не думал о времени; однако сейчас Герману стало очевидно, что прошло его уже немало. Он взглянул на часы и тут же осознал, что не смотрел на них с момента своего пробуждения; поэтому сколько они с Антоном шли до поля и сколько возвращались обратно, не знал. Знал лишь, что в целом прошло чуть больше двух часов.

Два часа – большой срок. Наверняка за это время они с Антоном зашли уже довольно далеко. Руководствуясь одними своими ощущениями, Герман предположил, что они идут от поля намного дольше, чем от палатки к нему. Неужели они прошли плато? «Ведь не могло же оно вдруг взять и полностью обвалиться», – подумал он. Казалось бы, то и дело выглядывавший вниз Герман должен был бы заметить хоть какие-то очертания этого огромного плоского участка впереди или позади; однако он тут же пришел к выводу, что скалы, время от времени выраставшие по левую руку и заслонявшие собой обзор, вполне могли скрыть от его глаз искомые рельефы в самый неподходящий момент.

Герман вновь осторожно заглянул за край тропы, вытянув шею. Сплошная, посеревшая к этому времени белизна господствовала внизу, все снова начало сливаться, как тогда, на поле. Он вдруг оказался неспособен различить, где были присыпанные снегом скалистые уступы, а где кончалась гора и начиналось свободное падение, неминуемо ведшее к пролегавшей тысячью метрами ниже земле. Быстро стянув с ладоней перчатки, он протер глаза, но это не помогло. Неужто все-таки снежная слепота? Не на шутку встревожившись, Герман поморгал, после чего взглянул на голубой пуховик продолжавшего сидеть на коленях, упираться руками в землю и что-то причитать, подвывая, Антона. Нет, все четко и ярко. Повезло. Возможно, стоило надеть лежавшие сейчас в глубине рюкзака очки, но Герман посчитал, что свет непогожего дня был настолько мглистый и тусклый, что в них, сильно затемнявших все вокруг, стало бы только хуже.

– Ты хорошо все видишь? – на всякий случай спросил Герман спутника, но тот ничего не ответил.

Герман скрестил руки на груди и закусил губу, после чего повернул голову вправо, то есть туда, куда дорога приглашала путников проследовать дальше. Он не разглядел там ничего, что могло бы помочь ему сориентироваться, – тропа криво вилась, продолжая вздыматься ввысь, и далеко-далеко уходила, казалось, в своего рода ущелье. Тогда Герман снова сделал осторожный шаг к краю и слегка наклонился, выглядывая в надежде узнать, какие горные рельефы находились впереди. Всмотревшись вдаль с этого нового ракурса, прищурившийся, он сначала не понял, что предстало его глазам, а потом на мгновение невольно задержал дыхание: там, за бесконечными скалами, путников поджидали синие острые ледяные утесы с бездонными пропастями между ними. Это было то самое место, до которого они не должны были дойти даже с Раулем; то самое место, которое гид окрестил наиболее опасной зоной на О-дё-Лям.

Ледопад.

Эта зона находилась, казалось, совсем рядом. Герман был в недоумении. Неужели они прошли настолько далеко? Разве они не должны были где-то свернуть задолго до ледопада? Вновь отступив назад, сбитый с толку и вместе с тем насторожившийся Герман в который раз вытащил измятый чертеж, раскрыл его и попытался понять, где на нем приблизительно изображено то место, в котором он находился сейчас с Антоном. Герман переминался с ноги на ногу и вытягивал шею, то и дело переводя глаза с карты на скалистые рельефы внизу с целью сопоставить с ней их подлинное местонахождение. Вроде бы выходило, что путники лишь через некоторое время должны были подойти к некоему ответвлению, где перешли бы с основной, широкой, тропы на более узкую, которая вывела бы их в конечном итоге к плато. Но почему в таком случае опасная зона, до которой расстояние на карте было чуть ли не в два раза больше, чем до поля, была настолько близка? Что это – неточности в составленном чертеже?

– Вставай, – бесцветным голосом обратился к спутнику Герман, складывая карту и убирая ее в карман. – Плато осталось где-то позади нас. Да – мы, скорее всего, прошли его. Вскоре мы должны подойти к нужной точке, откуда уже спустимся к нему. Мы почти дошли. Мы почти дошли, я уверен.

– Нет, – вдруг бросил на него взгляд Антон, – нет! Его нигде нет!

– Вставай, я приведу тебя к нему!

– Не верю! Не верю, не верю! Я тебе не верю. Ты завел нас куда-то не туда! – воскликнул Антон, едва не хныкая. Герман с трудом узнавал его. Он был готов разозлиться, но понимал, что злиться не мог. Он тяжело вздохнул и наклонился к Антону со словами:

– Вставай! Все хорошо! – Он попробовал было взять спутника под локоть, чтобы помочь подняться, но тот вдруг резко вырвался и отпрянул. – Аааа, черт возьми! Пойми же, я тоже хочу найти плато! Мне тоже надо на него попасть!

– Я тебе не верю… – продолжал ныть Антон, уже не глядя на него. – Мне холодно… Я есть хочу…

Герман распрямился. Его спутник походил в эти мгновения на капризного ребенка.

– Я устал… – проскулил Антон.

Герман сел перед ним на корточки, будто приготовившись и впрямь говорить настолько доходчиво, чтобы его был способен понять даже дошкольник. Он пробежался взглядом по лицу Антона: редкая светлая щетина, неприязненно скривившиеся губы, сдвинутые в тревоге брови, сощуренные и слезящиеся из-за ветра глаза… Не удержавшись, Герман смахнул снег, нападавший на шапку спутника. Тот молниеносно перевел на него полный недоумения, недоверия и даже какой-то обиды взгляд и вновь отшатнулся, что на этот раз заставило его оторвать руки от земли и сесть, завалившись вбок. Тогда Герман, хоть и набрал в легкие побольше воздуха, самым тихим и ласковым голосом произнес:

– Доверься мне. Ты устал – понимаю. Я тоже устал. Но оставаться здесь ни в коем случае нельзя, и медлить тоже нельзя. Единственное, что мы можем сделать, чтобы помочь самим себе, чтобы облегчить свою участь, – это взять себя в руки и двинуться дальше, к палатке. Только там мы будем в безопасности. Только там мы сможем расслабиться. Там тепло, там есть еда. Ну же, пойдем. Положись на меня. Там, у скал, – Герман наклонился к Антону ближе и, слегка развернувшись, указал рукой туда, куда направил взгляд: вперед, – находится продолжение пути. Рано или поздно эта дорога приведет нас к плато. Осталось совсем немного.

– Я тебе не верю, – тупо глядя вниз, на снег перед собой, забормотал Антон. – Ты что-то знаешь… ты много знаешь и теперь хочешь завести меня куда-то, бросить там, а сам…

– Черт возьми, да с чего ты это взял?

Его слова заглушил громогласный грохот, раздавшийся со стороны уже преодоленного путниками участка тропы. Инстинктивно вжав голову в плечи, Герман посмотрел туда – как и вздрогнувший Антон, которому пришлось для этого повернуться. Буквально в нескольких метрах от них на дорогу обрушивался мощный камнепад, из-за чего неровная поверхность, на которой находились оба мужчины, содрогнулась; некоторые мелкие камни, устилавшие ее, обнажились из-под слоя снега и начали подскакивать. Антон взвыл и вскочил на ноги, отпрянув к скалам, вдоль которых простиралась тропа – взвыл тихо и в то же самое время истерически, не в силах уже держать какие-либо эмоции в себе. Если раньше страх жил в нем, то теперь Антон был заключен в нутро этого страха, он бился в пучине этого чувства, невидимой оболочкой сковавшего его по рукам и ногам. О, как же хорошо было оно знакомо Герману! Чувство, когда неконтролируемый ужас еще не отпустил до конца, и потому тебя может испугать буквально все, что только есть вокруг. Но в этот раз чувства, переполнявшие Германа, были совершенно иными.

– Скорее! – воскликнул он, вскакивая с земли, одновременно с чем схватил Антона за руку и настойчиво потянул в свою сторону. – Скорее, прочь отсюда! На тебе же нет каски!

Герман упорно тянул его за рукав куртки, и Антон поддался. Он поддался как в начале движения, так и в его продолжении, когда Герман перешел чуть ли не на бег, насколько это было возможно в кошках. Антон продолжал тихо подвывать; он двигался хоть и неуверенно, но все же не отставал. Лишь один раз он попробовал притормозить и посмотреть назад – туда, где камнепад постепенно сходил на нет.

– Соберись! – приказал ему обернувшийся Герман, тряхнув за рукав.

Это заставило Антона не только вновь тронуться с места, но и замолчать. Преодолев еще некоторую дистанцию быстрым шагом, Герман снизил темп и отпустил ткань куртки спутника. Однако полностью оставить его без присмотра даже на минуту не представлялось возможным. Все действия, которые Антон предпринимал после того, как к его прежнему шоку, наложенному на фобию, не оставлявшую его в покое, прибавился ужас от камнепада, были до такой степени хаотическими, что казались безотчетными. Герману приходилось чуть ли не все время держать голову повернутой назад, потому что Антон то шел по его следам, косясь ошеломленно распахнутыми глазами в сторону обрыва, то вдруг отскакивал и прижимался к скале; он метался и то и дело останавливался, так что изрядно нервничавшему Герману приходилось ждать, пока его спутник вновь не начнет движение вперед сам, поскольку на его призывы идти дальше в такие мгновения он не реагировал.

В какой-то момент Антон повел себя уж совсем странно. Он в очередной раз остановился, поводил невидящими глазами из стороны в сторону и ни с того ни с сего припал к земле. Герман круто развернулся и некоторое время в изумлении наблюдал за его действиями. Антон лег пластом и, быстро перебирая руками, принялся раскапывать снег, наметенный на стыке двух скал; он будто пытался таким образом найти путь в недра горы, будто хотел спастись, убежать, зарыться куда-нибудь, лишь бы быть подальше от преследовавшей его большую часть времени пропасти…

– Встань! – подскочив, Герман принялся оттаскивать его от скалы, к которой тот так и продолжал тянуть руки. Умудрившись развернуть Антона и прислонить его спиной к одной из каменных глыб, он окинул его недоуменным взглядом. Что творилось сейчас в голове его спутника? Был ли это просто временный результат часов, проведенных в сильнейшем стрессе, или же прямо на его глазах Антон начинал по-настоящему сходить с ума? Как Герман ни страдал от своей фобии раньше, так на высоте он не вел себя никогда.

Кое-как растолкав спутника, Герман поставил его на ноги.

– Следуй за мной, – настойчиво произнес он.

Антон повиновался. Первые несколько шагов по слегка наклоненной здесь вправо поверхности Герман преодолел боком, пристально глядя на него; лишь спустя минуты придя к выводу, что уставившийся куда-то в нижнюю треть его красного пуховика спутник не отстает, он позволил себе полностью развернуться вперед. Однако Герман то и дело оборачивался.

Ущелье, очертания которого он приметил давно, с каждым шагом становилось все ближе и ближе. Постепенно дорога начала уходить вверх, и путники пробирались дальше уже с трудом: приходилось постоянно наступать на припорошенные снегом обледеневшие, смерзшиеся друг с другом выпуклые камни. Антон скользил и все время был на грани того, чтобы упасть, но при этом больше не издавал никаких звуков. Герман крепко держался на ногах благодаря кошкам, но даже они не уберегли его от промаха. Один раз он оступился. Это заставило Германа еще больше переживать за своего спутника. Обернувшись, он воскликнул, обращаясь к делавшему в это мгновение очередной нетвердый шаг Антону:

– Держись за мою куртку!

Однако тот никак на это не отреагировал. Тогда Герман приостановился.

– Ты слышишь меня? – спросил он.

– Что? – отозвался Антон. Хоть он и поднял при этом голову, его невидящий взгляд был направлен куда-то сквозь Германа.

– Держись за мою куртку. – Герман взял спутника за руку и сомкнул его пальцы вокруг полы своего пуховика сзади. – Вот так.

Не успел он полностью развернуться вперед и вновь двинуться в путь, как тут же ощутил всю тяжесть груза и охнул. Антон, казалось, повис на нем; он тянул еще сохранявшего самообладание спутника одновременно и вниз, и назад, что было особенно опасно на наклоненной тропе. Тяжело задышавший Герман продолжил идти, сильно накренившись вперед. У него ушло несколько минут на то, чтобы преодолеть вместе с Антоном расстояние в десяток метров, отделявшее их от входа в ущелье.

Это ущелье не было ни широким, ни узким. С обеих сторон его обрамляли скалы, устремлявшиеся ввысь настолько далеко, что дневной свет почти не достигал дна между ними. Однако глаза Германа быстро привыкли к царившей вокруг полутьме, и он сразу же отметил, что тропа здесь находилась не под прежним резким уклоном: все еще стремившаяся вверх, она тем не менее немного выровнялась. Приостановившись, он обратил свое внимание и на то, что своды ущелья постепенно закруглялись. Свет, брезживший вдалеке, проистекал откуда-то справа. Герман почувствовал укол сомнения. Он не помнил, чтобы видел на карте хоть какое-то ущелье на тщательно рассматриваемом им в последние часы участке; впрочем, тут же подумал он, Рауль вполне мог опустить некоторые подробности при ее составлении, в особенности учитывая то, что данной тропой никто из восходителей не должен был воспользоваться. Путь по-прежнему был, он вроде бы выводил в нужном направлении, и это было хорошо.

Подумав так про себя, Герман тем не менее не смог до конца отделаться от тяжелого, полного подозрений чувства. И все же он вновь тронулся с места, увлекая за собой спутника. Антон по-прежнему держался за его куртку, как приклеенный, но здесь тянувшему его за собой Герману было немного проще двигаться, поскольку дорога в ущелье была относительно ровной. Но только до тех пор, пока проход путникам не преградила вдруг груда валунов.

Хоть и едва достигал пары метров в высоту, этот завал оказался довольно серьезным препятствием, поскольку камни заледенели, как это понял Герман, проведя рукой по паре скользких, обледенелых валунов. Не питая особой уверенности, он предположил, что, если приложить немного силы, они могли бы поддаться. Он попробовал сдвинуть один из выпиравших больше других валунов руками, но ничего не вышло – видимо, пролежавшие здесь уже довольно долгое время, примерзшие друг к другу, они оказались крепко-накрепко сцеплены между собой. Единственный способ, которым представлялось возможным преодолеть этот завал, – это взобраться по нему наверх, туда, где едва брезживший дневной свет будто казался ярче, что подтверждало предположение, что ущелье скоро закончится.

Герман ступил на один из валунов, доходивший ему до колена. Он попробовал уцепиться рукой за камень, находившийся теперь на уровне его глаз, и она тотчас же соскользнула. Герман смекнул, что, если бы не кошки, он бы не стоял на ногах столь твердо. Герман повернул голову в сторону притихшего Антона, продолжавшего сжимать край его куртки и попробовавшего сделать шаг вперед одновременно с тем, как Герман подался наверх. О, беспощадное пренебрежение! Герман напряженно думал; у него возникло только одно предположение насчет того, как его спутник мог бы преодолеть этот коварный участок.

– Стой здесь. Я никуда без тебя не уйду, – сказал он Антону. – Камни очень скользкие, поэтому сейчас я заберусь наверх и скину тебе оттуда веревку. Ты сможешь забраться по веревке?

В полутьме было неясно, смотрит спутник на Германа или нет. Помедлив, Антон неопределенно мотнул головой.

– Ладно. – Раздосадованный столь непонятным ответом, Герман понадеялся, что он все-таки был утвердительным. Антон в последнее время казался поразительно похожим на какую-то безмолвную тряпичную куклу, и это только добавляло Герману ненужных переживаний. Понимал ли Антон обращенные к нему слова на самом деле? Понимал ли он в эти минуты вообще, что происходило вокруг него? Герман в тяжелых размышлениях изо всех сил вглядывался в его с трудом угадываемые черты.

– Попробуем, – решил, наконец, Герман и повторил напоследок: – Стой здесь, я скину веревку.

И он отправился наверх. Герман лез медленно: хоть зубцы кошек прочно вгрызались в покрывавший камни лед, руки то и дело скользили. Добравшись до камней, лежавших на самом верху кучи, он первым же делом устремил свой взгляд вперед. Обзор на горизонт, который должен был находиться по левую руку, ему закрывали по-прежнему уходившие вправо скалистые гребни; они вынуждали избравших эту дорогу путников следовать куда-то вглубь горы, и это заставило Германа вновь насторожиться. Разве не должна была эта тропа, наоборот, повернуть в какой-то момент влево? Ему пришла в голову мысль посмотреть, куда указывает стрелка компаса, но не успел он что-либо сделать, как его внимание привлекло к себе то, что он увидел в следующее же мгновение. Буквально в пяти метрах ущелье заканчивалось; скалы с левой стороны обрывались, и казалось, что более-менее подходящая для продолжения пути поверхность больше не стремилась там вправо, а опоясывала эти гребни, сворачивая вместе с тем в нужном направлении.

Тогда Герман принялся действовать с былой решимостью. Первым же делом он развернулся боком к Антону и, перекинув одну ногу на другую сторону, присел на лежавшие на вершине камни. После этого он выхватил сбоку рюкзака промерзшую, но все еще гибкую веревку. Герман тяжело дышал, разматывая ее; пар валил изо рта. Здесь, неподалеку от выхода из ущелья, до него начали долетать снежинки. Не сразу обративший на них внимание Герман в конце концов задрал голову и к своему неудовольствию понял, что по-прежнему бунтовавший за пределами ущелья ветер не сдувает их с вершин гребней: он достает эти маленькие, острые, жалящие лицо редкие льдинки с неба.

Крепко зажав в руке один конец веревки, Герман бросил второй Антону, воскликнув:

– Держи!

Сам того не желая, этим свободным концом он ударил пребывавшего в некоем трансе Антона по предплечью. Только это и заставило того встрепенуться.

– Прости! – тут же крикнул Герман. – Случайно! Хватай и лезь сюда, я держу.

С шумным недовольным вздохом Антон медленно наклонился к упавшему на землю концу веревки и так же медленно, угловатыми движениями, будто он на время был заморожен и только сейчас смог оттаять – и то не до конца, – принялся обматывать его вокруг кисти.

– Не делай этого! – воскликнул предупреждающе, насколько это было возможно, следивший в полутьме за действиями спутника Герман, слегка наклонившись в его сторону. – Так можно получить травму! Надо перехватывать!

Антон тут же почему-то полностью выпустил веревку из рук. Та снова упала на землю, и он опять, по-прежнему медленно, наклонился и поднял ее. Обхватив ее обеими ладонями, Антон натянул ее так, что вцепившийся в другой конец веревки Герман почувствовал себя принимающим участие в перетягивании каната. После этого Антон начал, наконец, свой путь наверх. Его ноги скользили, он то и дело терял равновесие, вилял из стороны в сторону и едва не падал. Однако контролировавший натяжение веревки Герман всеми доступными ему способами постарался облегчить спутнику подъем.

– Прижмись к стене для равновесия! Наклонись чуть вперед! Осталось немного! – то советовал, то подбадривал он. Ему было тяжело, очень тяжело; хоть это было далеко не так, но казалось, что Антон весил не меньше центнера – и весь этот вес Герману приходилось удерживать в собственных руках.

Спустя несколько долго тянувшихся минут Антон, наконец, взошел на верх нагромождения валунов. Не дожидаясь принявшегося сматывать веревку Германа, он тотчас же неловко скатился вниз по другой стороне каменного завала, после чего выпрямился на тропе.

– Подожди, – сказал Герман. Закрепив веревку снаружи рюкзака, он тоже слез вниз. – Я пойду впереди. Так безопаснее.

В этот раз Антон не возражал. Он вообще упорно молчал, по-прежнему заставляя Германа гадать, насколько хорошо парень понимает обращенные к нему слова. Как бы то ни было, он стоял на месте и ждал, как и призвал его Герман. Тот обошел спутника, пристально всматриваясь в его ничего не выражавшее лицо. Он повернул голову прямо только тогда, когда, произнеся «пойдем» и сделав очередной шаг, увидел, что Антон тронулся вслед за ним.

Герман прошел вперед, продвигаясь вдоль продолжавших еще на протяжении нескольких метров заводить путников вправо стен ущелья. В нем жила подаренная ему недавно надежда, что там, где закрывавшие сейчас собой вид на землю гребни сходили на нет, можно было повернуть налево; однако он не мог не отметить, что на фоне озадачивавших его неточностей в карте уверенности в нем поубавилось. Замедлив из-за этого шаг, он провел рукой по той скале, которую стремился обойти. Антон тем временем умудрился нагнать его и теперь шел немного правее Германа, практически на одном с ним уровне.

Наконец каменная стена слева, в отличие от другой образовывавшей ущелье скалы, перестала закругляться и резким перепадом уменьшилась в размерах, хоть и по-прежнему слегка превышала рост обоих путников. К тому же она перестала быть монолитной – было отчетливо видно, что она состояла из множества сцепленных между собой широких зубцов. Одним из таких зубцов этот гребень внезапно оканчивался, в то время как шедшая под легким наклоном вверх дорога заворачивала за него, маня следовать за собой. Казалось, тропа действительно должна была продолжиться по другую сторону скалы, но уже в том направлении, в котором, по представлению Германа, им с Антоном следовало идти дальше. Он вновь слегка ускорил шаг.

Тем временем прямо и по правую руку за пределами ущелья раскинулась резко уходившая вниз местность, которая, достигнув нижней точки, постепенно вновь вздымалась и в конце концов превращалась в необъятный, заслонявший собой небо горный массив; это выглядело так, будто исполинский средневековый замок европейского образца окаймлял ров. Находившаяся возле выхода из ущелья поверхность, резко спускавшаяся к этому рву, была покрыта не льдом, а пушистым нетронутым снегом, верхние слои которого то и дело перемещал по воздуху заметно усилившийся ветер. Тем не менее двигаться здесь следовало как можно более аккуратно, чтобы случайно не скатиться вниз, – об этом Герман и предупредил спутника, после чего завернул, наконец, за угол.

Он едва успел остановиться. Одновременно с этим выбросил правую руку в сторону, чтобы не дать слепо бредшему за ним Антону сделать очередной шаг, грозивший стать роковым. Путники внезапно оказались на самом краю перемычки – уходящая вдаль плавной вогнутой дугой, она соединяла образовывавшие собой ущелье наросты скал с гигантскими гребнями на расстоянии нескольких сотен метров. Никакой дороги впереди не было. Перемычка резко обрывалась, и поверхность виднелась лишь там, где далеко внизу вырастали скалы О-дё-Лям.

От неожиданности Герман закатил глаза и сглотнул, попятившись на обмякших ногах; одновременно с этим Антон, которому он продолжал преграждать путь, удивленно посмотрел вниз, туда, куда едва не обрушился. С коротким промедлением он отшатнулся и прикрыл глаза.

– Я больше не могу… Мне плохо… – впервые за долгое время заговорил он, после чего сделал пару шагов назад на согнутых в коленях ногах и в который раз за эти сутки прижался спиной к одной из скал.

Герман был в полнейшем замешательстве. С тяжелым чувством он вытащил карту из кармана. Где же на ней ущелье? Где перемычка? Должен же был Рауль указать хоть один из этих объектов… Уставившийся в чертеж Герман с подозрением, понимая, что не желает этого, скользнул взглядом чуть левее. Ущелья он там не увидел. Но перемычку – во всяком случае, то единственное, что было на нее похожим, – рассмотрел. Проблема оказалась в том, что маршрут, который по представлению Германа выводил его и Антона к плато, сворачивал вниз задолго до нее.

Герман совершенно запутался. И вдруг его осенила чудовищная догадка, ужаснувшая его куда больше, чем открывшаяся глазам столь внезапно очередная пропасть. Что, если, высматривая плато, он проглядел какое-то ответвление, какой-то спуск, который был не очень точно – или вовсе не был – отмечен на чертеже и по которому следовало сойти с этой тропы, чтобы оказаться у нужной точки?..

Застигнутый этой мыслью врасплох, Герман окаменел. Однако в следующее же мгновение он с уверенностью отмел ее от себя: не было по дороге никаких ответвлений, он не пропустил бы чего-то хоть отдаленно на них похожего. Путников сопровождали лишь глухие скалы, Герман мог бы, пожалуй, за это поручиться… Он стиснул зубы. Ветер крепчал, все больше и больше острых снежинок витало в воздухе, но замерзшее лицо уже не ощущало их прикосновений. Возвращаться? Неужели они в тупике и им придется возвращаться? Но куда?..

– Наверняка здесь есть выход… Здесь должен быть какой-то выход! – с отчаянием сказал самому себе Герман.

Он был в глубочайшей, мучительной растерянности. Вновь уставившись в карту, Герман повертел ее так и сяк, после чего ожесточенно скомкал и сунул в карман. Он часто задышал, вновь устремил взор на снежный ров и вдруг замер. Некоторое время Герман стоял, глядя вниз; он щурился, пытаясь распознать хоть что-нибудь в серой белизне вокруг, в особенности – куда вела эта впадина, пролегавшая возле грозно нависавших над ней скалистых громад. Казалось, что она, мягко извиваясь, плавно следовала куда-то вниз. Герман думал долго, до тех пор, пока ему не стало вдруг очевидным то, что далеко-далеко белый ров поворачивал за белые снежные дюны влево. Наконец, полный решимости, он громко произнес:

– Нам туда.

Герман обернулся и посмотрел на Антона. Тот по-прежнему стоял, прижимаясь к скале, которую мужчины изначально намеревались обогнуть, и не двигался.

– Пошли! – прикрикнул на него Герман.

Но его спутник даже не шелохнулся. Тогда он сделал шаг к нему и вдруг увидел то, что его если не ужаснуло, то, во всяком случае, насторожило. В стеклянных, практически не моргающих, несмотря на ветер, глазах Антона отражалась ставшая за эти мучительные, долгие часы привычной пустота; но весь его облик изменился, губы его подрагивали теперь в едва заметной улыбке. Страшная, беспричинная улыбка, говорившая слишком многое. Мгновенно почувствовавший сильнейший дискомфорт Герман растолкал Антона и, получив слабую реакцию на свои действия, с легким нажимом сказал:

– Следуй за мной.

– Куда? – тихим, блеклым голосом спросил Антон так, будто ему это было совершенно неинтересно.

– Здесь есть спуск в ров, метров пять. Нам нужно туда. Уверен, мы сможем выйти этим путем.

– Спуск? – безэмоционально, слабо переспросил Антон.

– Да. Нам надо будет съехать по склону.

Антон долго молчал. В конце концов он медленно, будто бы с трудом, перевел взгляд на склон, потом на ров, потом опять на склон. Герман предположил, что спутник, как и он сам, сумел понять, что если они съедут по такому резкому спуску, то обратно уже вряд ли заберутся. Однако вопреки ожиданиям Антон не стал возмущаться, сопротивляться или выказывать свое недовольство каким-либо иным образом. Он лишь бесцветно спросил, так, будто это было необходимо для соблюдения некой формальности:

– Нам точно туда?

– Да! – с излишней поспешностью и горячностью воскликнул Герман, прикрывая этим возгласом свою все возраставшую тревогу, отчаяние и безграничное сомнение.

И Антон просто последовал за ним, как теленок за пастухом. Герман первым сошел по склону, боком, проверяя путь в своих кошках. Из-за толстого слоя нападавшего и то и дело взметавшегося поземкой снега скользко и без них не должно было быть, однако он, обернувшись на полпути, настоятельно потребовал, чтобы Антон, спускаясь, придерживался его следов: никогда не знаешь, какие опасности может скрывать под собой белый пушистый ковер.

Чем больше приближался увязавший в снегу Герман ко дну впадины, тем сильнее дул и гудел в ушах ветер. Когда он добрался, наконец, до самой глубокой части рва, тревога, которую мужчина начинал испытывать по мере продвижения вниз, усилилась: здесь снег доходил ему до бедер. Следовать куда-либо в таком слое невозможно. В то же самое время идти по крутому склону, где снег достигал лишь икр, проблематично из-за его резкого наклона.

Оглянувшись, Герман убедился в том, что Антон спуск еще не начинал, после чего вновь развернулся. Оставался только один вариант. Сделав рывок, резко наклонив корпус вперед, он с усилием, помогая себе руками, миновал нижнюю точку впадины и прошел к встречному, небольшому и относительно плавному, склону, опоясывавшему в этих местах горные массивы. Снега здесь действительно оказалось меньше, чем на дне, он не доходил и до колен; в целом эта сторона была более-менее пригодна для продолжения пути.

Герман всмотрелся туда, куда намеревался идти и вести за собой Антона дальше. Впадина полого уходила куда-то вниз. Снова сплошная серая белизна, рябившая теперь в глазах из-за вездесущих снежинок, не дала ему в точности понять, куда вела эта дорога; но отсюда ему вновь показалось, что вдалеке ров сворачивает влево. Это подействовало на Германа обнадеживающе. Обернувшись, он махнул рукой и крикнул Антону, чтобы тот спускался. Антон рискнул проделать это далеко не сразу, некоторое время он топтался на месте и осторожно трогал мыском ботинка снег, так, как будто проверял температуру воды, в которую готовился погрузиться; но когда Герман еще дважды повторил свой призыв, он, наконец, неуклюже съехал по его следам. Медленно, с трудом миновав глубокую часть впадины, не проронивший ни звука Антон приблизился к нему.

Мужчины долго шли вперед по правому склону – Герман впереди, Антон, слегка отставая, за ним. Гора гудела; гудела так, словно из ее недр вырывался стон. Гора гудела уже давно, но Герман осознал это только сейчас. Гора словно устрашала путников, пыталась прогнать – из ненависти или ради их же блага?

А ветер все усиливался, как и снег. Антон продолжал продвигаться вперед на небольшом расстоянии от Германа, когда тому вдруг послышалось, что он что-то сказал. Обернувшись, Герман увидел, что спутник действительно что-то шептал себе под нос. Однако он ничего не смог разобрать, кроме отдельных, никак не связанных между собой слов. Что это – бред замерзшего, усталого, разбитого человека? Последствия шока от внезапного столкновения лицом к лицу с неумолимой фобией – шока, от которого погруженный в среду своего страха человек не в силах отойти? В какой-то момент Герману показалось, что Антон всхлипнул. Однако, обернувшись в очередной раз, он увидел перед собой лишь прежнее пустое выражение его лица с устремленным в никуда взглядом.

Путники брели вперед, десятки минут тянулись, как часы, ров, постепенно расширившийся, слегка извивался, но все никак не сворачивал туда, куда Герман рассчитывал. Более того – дорога перестала клониться вниз и в какой-то момент начала подниматься. Поначалу смутившийся от этого, в конце концов он почувствовал себя идиотом. Как путник в пустыне, одурманенный миражом, обещанием оазиса вдалеке, так и он принял пространство между двумя какими-нибудь сугробами за долгожданный поворот налево. Ошибиться в том, что находилось вдалеке, было не мудрено – серая белизна все сильнее и сильнее сливалась перед глазами, уже не способными рассмотреть теней в угрожающем тусклом свете, упавшем на царство камней и снега; но мысль об этом не помогла Герману избавиться от начавшего накатывать на него отчаяния. Напротив – она его только усугубила.

В какой-то момент Герман понял, что заблудился. Это озарение пришло внезапно, когда путники уперлись во взявшиеся из ниоткуда гигантские скалы – они угрожающе торчали прямо по курсу, как широкие заточенные клинки. Часто моргая, Герман растерянно покрутил головой, с трудом поворачивая шею. То, что он рассмотрел сквозь рябившие в глазах снежинки, косо падавшие на землю, говорило об одном: дальнейшего пути не было. Отсюда больше никуда нельзя продвинуться. Герман и Антон оказались в тупике.

В его голове начали кружиться самые безрадостные мысли. Неужели это конец? Неужели они так и сгинут здесь, в этой западне, среди этой бесконечной фатальной серой белизны?

Не до конца отдавая отчета в своих действиях, Герман принялся метаться. Увязая в снегу практически по пояс, он преодолел центр рва и приблизился к преградившим путникам скалам с другой стороны; но они плотно примыкали к каменным громадам слева, не оставляя между собой никакого прохода, никакого спасительного лаза. Тогда Герман бросился обратно, к застывшему на месте Антону. Окинув взглядом глыбы справа, он пришел к выводу, что и здесь обойти их было невозможно. Резко ощутивший упадок сил, он прислонил ладонь к одной из каменных громад. Альпинист, хорошо владеющий навыками использования профессионального снаряжения, пожалуй, мог бы подняться по этим скалам. Но Герман таким человеком не был. Да и существовал ли спасительный путь там, наверху, вообще?

Задрав голову, он принялся отступать назад. Отойдя на некоторое расстояние, не сводивший глаз с верхушки предательских скал, он развернулся и посмотрел назад, но тут же вновь встал к ним лицом.

Чистое, безграничное отчаяние захлестнуло Германа с головой. Чуть не плача, он припал к земле. Практически сразу же вслед за этим Герман бросил полный тоски и боли взгляд на вершину, на свою взлелеянную цель. Однако он не увидел ее, не просто тонувшую в облаках, но и скрытую серо-белыми, сливавшимися с непогожим небом исполинскими скалами. В этот же миг Герман понял, что уже не доберется до нее никогда. Да, не доберется; он не думал об этом с самого исчезновения Рауля, но теперь отчетливо это осознал. От безысходности Герман ударил рукой по снегу, в котором сидел, и склонился над ним так, что прикрытое шарфом лицо едва в него не уперлось.

Германа трясло. Леденящий ужас сковывал его. Холод и ужас кружили вокруг и пронизывали насквозь, и было невозможно с точностью сказать, откуда проистекал этот совершенно особенный холод – снаружи или изнутри. Прежний ли это страх перед высотой или же мучительное осознание того, что они заблудились? А может, предчувствие беды, непоправимой, той, которой нельзя было позволить утвердиться в сознании?.. Этого Герман точно сказать не мог.

Он посмотрел вперед. Антон по-прежнему неприкаянно стоял возле скал. Выпрямив спину, Герман сделал то, что ему, как он сейчас сообразил, следовало сделать уже очень, очень давно, – достал компас. Так и есть. Путники должны были держать курс на запад, однако выходило, что ров вел их все это время куда-то на север. Герман сдавленно вздохнул. Рука потянулась было в карман за картой, но он остановил себя, решив, что это уже бессмысленно.

«Рауль же говорил, насколько важным инструментом в походе является компас… Почему же именно сейчас, сейчас, когда это так важно, все его слова вылетели из головы? Почему я не придал этому большего значения до того, как мы свернули в неизвестном направлении? Почему я был столь уверен в том, что оно непременно должно быть верным?.. – корил Герман себя. На ум вдруг пришли другие слова гида. Слегка перефразировав их, он пришел к горькому заключению: – Ты можешь знать все… и все же в тех или иных обстоятельствах ты окажешься бессильным, либо же память подведет тебя в самый неподходящий момент…»

Движимый уже лишь отчаянием, пониманием того, что сидеть на месте нельзя, что в подобных условиях решение сдаться, как и любая длительная остановка, может привести только к чему-то страшному, Герман поднялся на ноги. Припорошенный снегом, слегка сгорбившийся, он стиснул зубы и вновь взглянул на скалы – злобно, исподлобья, решительно. Он не такой человек, чтобы сдаться. Он сумеет найти выход. Ему всегда это удавалось; удастся и теперь, даже если все обстоятельства, даже если сама стихия против. Надо просто взять себя в руки и идти дальше. Хоть какой-то выход должен был быть…

Герман вновь повертел головой. Похоже, ничего не оставалось, кроме как двинуться в обратный путь. Он окликнул Антона, но тот, застывший, как каменное изваяние, даже не шевельнулся. Герман подошел к нему, растормошил и призвал идти за собой. Помедлив, Антон развернулся и тронулся вслед за ним, словно безмолвная тень.

Движения продвигавшегося в обратном направлении Германа были резки; к тому же от холода ли, от усталости или же по иной какой причине, но говорить стало тяжело – позвав спутника, он отчетливо понял это. Однако цепляться за такую мысль Герман не стал, ведь он уже не столь хорошо мог держать в голове что-либо, кроме надежды найти выход из этого злополучного рва. В какой-то момент безуспешно попытавшись понять, не замерз ли, Герман снял перчатку и на время приложил руку к носу. Ничего из этого не поняв, он просто пошел дальше, сосредоточившись на поисках какого-то пути, какого-то ответвления, способного вывести его и Антона из этой западни. Кислородного голодания на такой высоте у обоих мужчин быть не могло, и все же даже размышлять почему-то становилось мучительно трудно.

Однако Герман все еще мог пристально вглядываться во все вокруг; на обратном пути он обратил внимание, что на верхушках склонов по обеим сторонам рва частенько возникали какие-то просветы, снизу казавшиеся началами способных куда-нибудь вывести путников проходов. Поначалу Герман поднимался и совался в каждый из них, только чтобы понять спустя несколько шагов, что хода дальше не было. Лишь один раз ступил он меж скал влево и увидел там подходящую для пешего продвижения расщелину; он едва не позвал оставшегося внизу Антона, но вовремя осекся, сообразив, что если он по-прежнему надеется выйти к палатке, то теперь ему нужно было бросить все силы на поиск дороги не слева, а справа. Он вернулся вниз.

Поскольку следовать по правой стороне большую часть времени было невозможно из-за резкого откоса – не такого, впрочем, крутого и высокого, как возле ущелья, – путники шли по левой. Герман устал: ему то и дело приходилось пересекать центр рва с его толстым слоем снега и подниматься на склон, чтобы подобраться к каким-то похожим на щели между скалами рельефы; дважды оказалось, что он преодолел все расстояние напрасно, лишь потратив драгоценный запас сил. Поникший, Герман был уже не в состоянии даже надеяться на что-либо. Он просто брел, плутая, далеко не каждый раз подмечая очередные возникавшие на пути ответвления.

Путники долго безмолвно скитались, преодолевая какую-то жалкую пару метров за минуту, в то время как погода, на которую ни Герман, ни Антон уже не обращали внимания, продолжала портиться. Лишь их тела рефлекторно, будто сами по себе, реагировали на пронизывающий холод, который усугубился благодаря усилившемуся ветру. Герман надвинул себе на прикрытую каской голову капюшон; он прищурился и часто моргал оттого, что назойливые снежинки ежесекундно жалили его в глаза. Антон же, сжимавший сложенными крестом руками ткань куртки у своей груди, опустил голову, погрузив нос с заиндевевшей щетиной в воротник. Герман уже был не в силах следить за тем, идет ли за ним его спутник, но тот практически не отставал.

За упорство, с которым Герман продолжал идти и вести за собой Антона, он был вознагражден внезапно. Изнемогающий от усталости, от холода, мужчина автоматически продолжал посматривать по сторонам полуприкрытыми, едва способными что-то различать глазами, не понимая уже, зачем он вообще это делает; и вдруг Герман увидел что-то, на что его затуманенное сознание заставило обратить внимание. Он застыл как вкопанный и принялся всматриваться вправо, сощурившись еще больше и даже слегка вытянув шею. Герман глядел довольно долго, до тех пор, пока не понял, что там, на небольшом возвышении, из крутого склона по-прежнему вырастали скалы; однако в одном месте между каменными стенами был большой, больше десятка метров в ширину, разрыв. Из этого разрыва, ближе к левой его стороне, вырастали сераки. Верхушки их сливались воедино с обледенелой стеной, что образовывало небольшой тоннель между ними – Герман вдруг отчетливо это увидел. Ему стоило немалых усилий сконцентрироваться на том, что представало сейчас перед глазами. Он знал, что места, где есть сераки, таят в себе опасность; однако эти стояли так, будто явились долгожданным спасением. Они словно ждали именно его с Антоном, как бы зазывали путников в этот короткий ледяной тоннель, из которого в конечном итоге наверняка должен быть выход к палатке, ведь сераки стояли в том самом направлении…

Бескрайне уставший, Герман вдруг, к собственному удивлению, приободрился; у него словно открылось второе дыхание. Он живо зашагал вперед, лишь один раз взглянув назад для того, чтобы убедиться, что Антон все еще следует за ним.

Только открывшееся второе дыхание и было, пожалуй, способно объяснить, почему на этот раз Герман с возгласом «За мной!» так резво преодолел и заснеженный центр рва, и склон, оставив спутника далеко позади. В ожидании Антона он всмотрелся вперед. Там, на небольшом расстоянии, действительно находился тоннель, примыкавший к каменным громадам слева, – только с этого ракурса стало ясно, что они уходили вверх на непостижимую высоту. Оттенки здесь были уже не серыми, а голубоватыми. Все вокруг покрывали корки льда. Кроме того, перед сераками с карниза каменной стены слева свисали массивные, длинные сосульки. Герману почему-то стало не по себе, но не успел он об этом задуматься, как Антон, наконец, нагнал его.

Можно было продолжить путь.

От сераков мужчин отделяло несколько метров. Осторожно огибая то ли обледенелые каменные наросты, то ли полностью состоявшие изо льда глыбы, путники добрались до тоннеля. Герман приостановился. Ветер был в этих местах особенно сильным, так что он непроизвольно вжал голову в плечи, безуспешно пытаясь рассмотреть сквозь мерцавший в глазах снег как то, что находилось на противоположном конце тоннеля, так и то, что было справа от него. Однако он смог распознать лишь голубоватые оттенки и там, и там. Испытав на себе очередной шквал слегка пошатнувшего его ветра, Герман двинулся вперед. Антон последовал за ним.

Переливавшийся внутри всевозможными темно-синими тонами тоннель оказался бугристым и до такой степени блестящим, что он прямо-таки сверкал – в любой другой ситуации Герман засмотрелся бы на это чудо природы. Путники медленно миновали эту ледяную галерею с заостренным кверху, как в некоем готическом храме, потолком, после чего вышли на открытую поверхность. Вновь представшие перед глазами серо-белые просторы, контрастировавшие с приглушенными темными оттенками тоннеля, на миг ослепили Германа; поморгав, он сделал пару неуверенных шагов и отметил, что слой вихрившегося под ногами снега был здесь уже непривычно тонок. Герман остановился и попытался осмотреться. Скрытая от взора какими-то белесыми громадами, вершина горы должна была по-прежнему находиться слева. Прямо пролегал небольшой, неизвестной протяженности склон, слегка уходивший вниз. А справа… У Германа перехватило дыхание. Справа, под его ногами – он тут же сделал шаг назад и влево – брала начало трещина, внезапно превращавшаяся в пропасть; точнее, в одну из пропастей, поскольку сразу же за ней во всей своей красе вырастали те самые обломки ледяных утесов, та самая коварная зона ледопада, которая даже Рауля, этого профессионального альпиниста, страшила.

У Германа не промелькнуло и тени сомнения, что это было то самое место. Ошеломленный, поначалу он завороженно уставился на то, что открывалось перед ним. Ледяные утесы представали перед глазами исполинскими кристаллами: белесые на своих верхушках и далеко внизу становившиеся темными, местами они казались матовыми, сотворенными из снега, местами же – полупрозрачными; даже несмотря на отсутствие солнечного света, они искрились, переливались холодно-голубыми красками, они играли цветом, заманивали в глубокие бесконечные дали… Герман не сразу понял, что засмотрелся вниз – настолько красивой казалась эта вселявшая в него ужас опасность. Утесы были всевозможных размеров: вершины некоторых из них устремлялись к небу, другие же таились далеко внизу, в пропасти; они смыкались между собой на разных уровнях, образуя стены, или же стояли особняком, причем их граненые или обтекаемые, плоские или заостренные макушки были непременно направлены вверх.

Похожие на гигантские, грандиозные друзы кварца, утесы были практически везде. Герман перевел взгляд на единственный участок, где они отсутствовали, – на узкий склон, к которому путников подвел тоннель и который располагался вдоль неровной, слегка нависавшей над ним скалистой стены. Там все было уже не голубым, а вновь серо-белым, и все вновь начало сливаться перед глазами. Ясно только одно: необходима крайняя осторожность на этом участке, на участке, где было как никогда очевидно, насколько сильно, быстро и безвозвратно свистевший в ушах ветер порывистыми вихрями сносит падающие снежинки практически горизонтально в сторону. Герман испытал трепет, глядя вперед. Неизвестно, куда выводил этот вроде бы пригодный для дальнейшего движения склон; но, во всяком случае, он хотя бы существовал.

Герман сделал еще один осторожный шаг вперед, стараясь не думать о ведшей в пропасть трещине, которая брала начало практически от самого тоннеля. Поверхность, на которую он ступил, оказалась не только наклоненной вниз, но и узкой, бугристой, слегка скошенной к краю. Герман твердо стоял на ногах благодаря кошкам, и только присмотревшись, он понял, что на всем склоне совершенно не было снега; его покрытие оказалось абсолютно гладким. Оно было будто бы облицовано толстой коркой льда – или же полностью состояло из него, как и кристаллы утесов справа. От этого открытия веяло чем-то зловещим.

Герман в очередной раз остановился и в очередной раз принялся осматриваться. Его больше всего встревожила мысль о том, что он мог обнаружить прямо над собой. Он задрал голову. Вновь подумал о том, что где-то там должна находиться вершина, но ее по-прежнему не было видно за какими-то сливавшимися цветом с небом наростами неявных размеров и очертаний, повисших далеко в вышине. Герман повернулся корпусом к скалам и прищурился так, что веки его едва не сомкнулись. Всматриваясь изо всех сил в эти наросты, он попробовал распознать, насколько велики были их масса и протяженность, и не смог – Герман видел лишь, что они грозно нависали как над тоннелем, так и далеко справа. И вдруг все то, что он до последнего старался отрицать, стало очевидным. Наросты были не чем иным, как ледяными глыбами; сконцентрированные здесь, они образовывали собой место, известное как ледопад. Место крайне опасное, непредсказуемое. Едва подавив приступ чистой, бескрайней тревоги, Герман пришел к выводу, что надо было поскорее уходить отсюда.

Он медленно сделал осторожный шаг вперед, потом еще один, после чего слегка осмелел и пошел чуть увереннее. Мужчина чувствовал, как кошки на его ботинках скребли по льду. И вдруг ни с того ни с сего мощнейший порыв ветра со свистом ударил ему в лицо и грудь, едва не сбив с ног. Герман инстинктивно присел на полусогнутых ногах и неловко выкинул одну руку вперед в попытке удержать равновесие; устояв, он испытал облегчение, мгновенно перешедшее в шок, когда он осознал, что его могло сдуть этим косым шквалом прямо в обрыв: трещина, за которой начиналась пропасть, была слишком близка, а ветер – слишком силен.

– Здесь скользко, осторожно, – слегка повернув голову, бросил Герман через плечо Антону, который, как он знал, все время находился где-то позади. Наверное, следовало бы его как-то подстраховать, он же без кошек…

Но не успел Герман об этом подумать, как очередной шквал ветра застал его врасплох. Он ударил в лицо и левый бок так, будто пытался опрокинуть. Герман резко наклонился вперед, но все равно не смог удержать равновесия, частично из-за потянувшего его вниз рюкзака. Прогнувшись в спине, он упал на одно колено и тут же почувствовал, как больно приложился обо что-то твердое. Лишь охнув, Герман понял, что именно с ним только что произошло; и вдруг услышал позади себя звук, не очень похожий на уже привычное его уху завывание ветра, гудение горы или скрип снега.

Человеческий хрип?..

Он резко обернулся. Представшая глазам Германа картина ошеломила его. На краю склона, на котором оба мужчины только что стояли на ногах, он увидел лишь голову сипевшего Антона и его руки по плечи; эти руки отчаянно и безуспешно пытались за что-нибудь уцепиться, но они неумолимо соскальзывали с гладкой заледенелой поверхности. Сорвавшийся Антон, испуганно постанывая, на глазах уползал за край пропасти, лишь каким-то чудом еще умудряясь оттягивать тот момент, когда он должен был исчезнуть за обрывом целиком. Но лед не давал ему шансов; в одно мгновение лицо и плечи Антона еще были различимы, а в следующее они уже скрылись из виду, и только его руки по локоть еще судорожно пытались за что-то ухватиться…

Все это разворачивалось перед глазами Германа не более пары секунд. Он молниеносно скинул со спины рюкзак, бросился к краю, даже не подумав об опасности, которая могла его там поджидать, и вцепился в руки Антона. Тот тут же безвольно повис над пропастью, как мешок, хоть и продолжал находиться при этом в полном сознании. Теперь он больше не хрипел, не стонал – он молчал, крепко стиснув зубы. Но его взгляд, неподвижно устремленный на Германа, заставил того содрогнуться. Мрачный. Сосредоточенный. Угрожающий – несмотря на то, что, казалось бы, в подобной ситуации человек должен быть попросту вне себя от ужаса. В следующую же секунду Антон, будто очнувшись, ощутимо впился пальцами в предплечья Германа, все туловище которого уже полностью лежало на скользкой заледенелой поверхности. Перчатки скатывались по гладкой ткани красного пуховика, но Герман, в свою очередь, изо всех сил держал Антона где-то в районе локтей. И вдруг Герман бросил случайный взгляд вниз, туда, где его спутник чуть не сгинул. Голубые и сверкающие, будто сотворенные из хрусталя, ледяные массивы. Белый снег на тех из них, что находились ниже склона, на краю которого зависли оба мужчины. И прямо под ними – необъятная холодная пучина в глубине зловещей трещины, простиравшей вниз свои ломаные, алчущие края так далеко, что дна не было видно.

Герман взглянул в темно-синее око зияющей пропасти… и не почувствовал ничего. Животного, первобытного, не поддающегося уговорам логики страха, столь неуместно и досадно резонировавшего в нем на протяжении всей его сознательной жизни, не было. Единственным, что имело для Германа значение в эти мгновения, была человеческая жизнь, которую он удерживал в своих руках на краю. Неважно, чья. О какой ненависти может идти речь в такой миг? В миг, когда от тебя зависит судьба другого чувствующего и думающего существа.

Но не успели эти мысли пронестись в голове Германа, как вдруг он осознал, что и его положение на льду не было надежным: под весом Антона он потихоньку начинал съезжать все ближе и ближе к краю. Лишь какая-то небольшая впадинка в гладком покрытии, в которую так случайно, но так удачно попало его колено, тормозила этот процесс. Герман сжал зубы и сильнее напряг все свои мышцы, готовясь сделать рывок для того, чтобы втащить Антона наверх. И в этот самый момент его неподвижный до сих пор спутник начал активно шевелиться. Он не просто принялся размахивать руками и ногами; нет, он преследовал какую-то определенную цель. Брыкнувшись пару раз, Антон попытался перехватывать руками красную ткань пуховика Германа – сначала в районе локтей, потом чуть выше, почти под плечами…

– Что ты делаешь? – в ужасе воскликнул Герман, понимая, что Антон стремится вскарабкаться по нему наверх, в то время как эти резкие движения только подталкивают его самого все ближе и ближе к краю обрыва.

И откуда в Антоне вдруг взялось столько силы? Герману стало сложнее удерживать его, рывками двигавшегося то левее, то правее, тем более что он лишь ощущал происходящее, но видеть его полностью не мог… Антону удалось подтянуться до склона? Или же это он сам уже съезжал в противоположную сторону? Впадины под коленом больше не было. В широко раскрытые глаза Германа вдруг бросилось то, как отколовшийся от края кусочек льда отскочил в пропасть, как Антон попытался подтолкнуть себя, перебирая ногами по гладкой отвесной скале и в конечном итоге лишь проскользнув по ней подошвами ботинок. Лицо с трудом продолжавшего удерживать его Германа уже полностью показалось над обрывом. Под весом барахтавшегося Антона он неотвратимо съезжал все дальше и дальше; в непонимании, в безысходности, не имея ни малейшей возможности посмотреть, что происходит позади и может ли ему хоть что-то помочь, он отчаянно пытался зацепиться за что-нибудь ногой. И ему это удалось – извивавшийся и в конце концов повернувшийся на левое бедро Герман совершенно случайно вонзил шип одной из кошек в какой-то то ли примерзший к склону булыжник, то ли ледяной бугорок. Антон тем временем все продолжал рывками хвататься за ткань куртки Германа и вдруг вцепился в нее прямо у его правого плеча.

– Идиот! – заорал тот, сопротивляясь, поскольку данное действие спутника вновь потянуло его в обрыв. – Замри, я держу тебя!

Герман действительно продолжал удерживать грозно пыхтевшего Антона. Он перехватил сумевшего подтянуться повыше блондина за ткань пуховика где-то в зоне подмышек. Если бы сейчас Антон перестал двигаться, Герман мог бы податься назад и вытянуть его. Однако вопреки здравому смыслу тот вновь попытался оттолкнуться от безжалостной ледяной стены ногами, но в результате у него получилось лишь неуклюже дернуться и вновь рвануть Германа вниз.

– Ты делаешь только хуже! – вскричал тот. – Замри, я тебя вытащу!

Антон на секунду действительно застыл. После этого глазами, в которых отражалось полное осознание происходящего, он мрачно посмотрел куда-то сквозь Германа и так же мрачно, сосредоточенно, пугающе, произнес тихим сипящим голосом:

– Я… тебе… не верю.

Антон тут же вновь хватанул рукой по куртке спасающего. Ошарашенный, Герман был не в силах поверить, что все это происходит взаправду; он даже приоткрыл рот от изумления, еще не успев осознать, что одновременно с этим в попытке удержаться на поверхности, с которой уже выехал чуть ли не по грудь, слегка разжал державшие Антона пальцы. И тогда его спутнику, наконец, удалось то, к чему он, по-видимому, стремился: одной рукой он ухватил Германа за воротник, другой – за ткань куртки между подмышкой и лопаткой. Лежавшего до этого на левом боку Германа перекосило на правую сторону, поскольку именно туда приходился теперь наибольший вес. Ему тут же стало неимоверно больно в мышцах, благодаря которым он еще удерживался на склоне.

– Ты тащишь меня вниз! – вскричал Герман голосом, который ему самому показался неузнаваемым. Следом же над правым своим ухом он почувствовал обжигающее дыхание по-прежнему старавшегося подтянуться, трепыхавшегося уже где-то сбоку Антона, и услышал его ответное бормотание:

– Зато я выживу… я выживу.

Он повторил это еще несколько раз. Поверженный словами Антона в шок, Герман оцепенел бы, если бы твердо стоял на земле. Однако, с трудом удерживаясь на краю склона, он смог лишь сделать отчаянный, прерывистый вдох – как утопающий, не ведающий уже, всплывет ли он еще хоть раз; и в этот же момент Герман перестал чувствовать под своей стопой опору. Видимо, тот камень или кусок льда, за который зацепился шип кошки и на который он так надеялся ранее, подвел его. Теперь, казалось, с ним могло произойти только одно. Герман вдруг столкнулся лицом к лицу с неизбежным; он силился зацепиться ногами хоть за что-нибудь еще, принялся неистово извиваться, пытаясь хоть каким-то образом отъехать по льду назад, хоть как-то остаться наверху…

И Антон сорвался. Он сорвался, но тут же сумел ухватиться левой ладонью за руку Германа, сильно дернув ее при этом вниз. Герман закричал от боли; ему показалось, что в плече что-то хрустнуло. Вероятно, лишь мощнейшая доза адреналина не позволила Герману потерять сознание. Когда висевший под ним человек сделал очередную попытку перехватить его повыше за руку, он снова взвыл, на мгновение прикрыв глаза. Антон продолжал затягивать Германа в бездонную ледяную пропасть, но был уже заметно обессилевшим – попытка вскарабкаться наверх и в первый раз далась ему тяжело. Будто осознавая это, Антон посмотрел на Германа с безграничной ненавистью, после чего сделал еще один рывок. Издав полный муки отчаянный стон, Герман прокричал из последних сил:

– Ты сошел с ума! Что ты делаешь?

От боли, пронзавшей руку, по которой пытался взобраться Антон, он уже не так хорошо понимал, что происходит вокруг. Герман сжал зубы; что-то сильно пульсировало в голове, затмевая детали разворачивавшихся событий. Было ясно одно: он уже не мог никого удерживать. Левая ладонь сама собой уперлась в край склона, слегка замедлив его продвижение вперед, вниз.

И вдруг Антон дернулся. Он дернулся сам – нетренированные руки подвели его, соскользнув с гладкой ткани красного пуховика. Герману вдруг стало странно и неимоверно легко. Широко раскрыв глаза, он в смятении смотрел на то, как Антон отдаляется от него все больше и больше, устремляясь куда-то вниз; не отдаляется – падает. И самым страшным при этом было его до неузнаваемости искаженное ненавистью, неверием и ужасом лицо; и эти глаза, смотревшие прямо на Германа и обвинявшие его в своей участи.

Падает – какое простое это слово, но как много оно здесь значило! Испытывая глубочайшее потрясение, Герман продолжал смотреть вниз. Время будто замедлилось вдвое; он видел, что Антон сорвался не в пропасть: сильный ветер, гулявший меж утесов в самых разнообразных направлениях, мгновенно прибил его к той же стене, на верху которой располагался склон, и отнес чуть левее, на небольшой уступ десятком роковых метров ниже. Герману лишь оставалось смотреть на то, как масса человеческого тела безвольно ударилась о ледяную поверхность и застыла.

– Не может быть… не может быть… – привстав на колени, приговаривал Герман, не в силах до конца осмыслить то, что только что человек был здесь, на краю пропасти, а сейчас уже безвольно лежал где-то внизу, как какая-то брошенная неодушевленная вещь.

Превозмогая боль в плече, за которое он, сам того не сознавая, схватился левой рукой, Герман моментально вскочил на ноги. Новый порыв ветра со снегом тут же ударил ему в лицо, но на этот раз мужчина даже не пошатнулся, поскольку действовал молниеносно. Наклонившись вперед и слегка согнув ноги, Герман чуть ли не бегом устремился вниз по ледяной поверхности, расцарапывая ее шипами. Ему почудилось, что на одном участке склона что-то треснуло под ним, но в следующее же мгновение он был уже далеко оттуда. У Германа не было совершенно никаких представлений о месте, в котором он сейчас продвигался с такой уверенностью и быстротой, будто находился на прочной, хорошо знакомой асфальтовой дороге в центре города; и все же его будто что-то вело туда. Герман съехал по наметенному снегу куда-то вперед и вниз, пробежал еще немного, боком спустился дальше по крутому скату и завернул направо, за угол.

Каким-то образом он действительно сумел добраться до нужной ему точки. Там, чуть ниже, где основная масса горы была теперь по правую руку, а трещина – по левую, находился тот самый уступ, который еще вселял в него крохотную надежду. Голубая затихшая куртка. Герман замедлил было шаг, пытаясь отдышаться – воздуха не хватало не из-за бега, а из-за зашкаливавшего напряжения, – и решительно двинулся туда. Он постарался вновь ускориться, но на сей раз ему это не удалось. Колени слегка дрожали, не слушались; каждый шаг отдавался глухой болью в плече.

Герман находился посреди голубого ледового хаоса, и, продвигаясь вперед, он отчетливо видел, что Антон лежит там, на животе, ногами к нему, и не двигается. Исполнившись отчаяния, замерший было Герман все же заставил себя преодолеть еще несколько метров полушагом-полубегом, после чего едва сумел резко затормозить: он неожиданно подобрался к невидимому доселе провалу, отделявшего его от уступа. Необходимо было преодолеть пропасть – метр в длину, бесконечность в глубину. Но Герман даже не раздумывал. Сделав пару шагов назад, он разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Упав на одно колено, Герман приземлился чуть ниже, на нужном ему крохотном, узком уступе.

Моментально сфокусировавшись на голубой куртке прямо перед собой, Герман тотчас же вскочил на ноги. И тут он увидел казавшуюся в мглистом свете бурой субстанцию, растекавшуюся по серому снегу вокруг пуховика. Приоткрыв рот, Герман отнял ладонь от своего плеча, приблизился к неподвижно лежавшему человеку и обессиленно рухнул на колени перед ним. Его напряженный слух уловил тихое, судорожное сопение. Неужели Антон все же еще был жив?

Трясущимися руками Герман перевернул его и на мгновение потерял дар речи. Кровь обильно просачивалась сквозь ткань изодранного пуховика. Ее сразу стало намного больше, и она в одночасье затмила собой все остальное. Антон был еще жив; однако, по-видимому, при падении он так сильно приложился о неровности бугристого ледяного уступа грудной клеткой, что переломал ее. Он не мог нормально дышать. Хрипел, хрипел с жутким свистом. Его лицо не пострадало; однако оно было так ужасно окровавлено, перекошено… бурая субстанция сочилась и из его правого виска.

Антон приоткрыл глаза. Он еще соображал. Узнав человека перед собой, блондин вперил в Германа немигающий взгляд; лицо исказилось еще сильнее, страшнее. С оглушающе громким, несоразмерным дыханию свистом Антон, пытаясь приподнять голову, плюясь кровью и бешено вращая округленными глазами, начал безумно хрипеть:

– Это ты… это все ты…

Герман беспомощно протягивал к нему трясущиеся руки, не зная, что предпринять. Его взор скользил по телу пострадавшего, ища хоть какую-то зацепку, хоть какую-то подсказку, что можно сделать, чтобы хоть как-то помочь ему. Герман в отчаянии приложил руки к виску Антона, будто на мгновение всерьез поверил в то, что это могло остановить кровотечение.

– Это все ты… – продолжал повторять Антон, как заведенный, буравя Германа испепеляющим взглядом. Поняв бессмысленность своих действий, Герман отнял окровавленные руки от головы спутника. Он больно закусил губу, ничего при этом не почувствовав. Герман был сокрушен. Он расстегнул изодранную куртку Антона, чтобы хотя бы понять, насколько серьезной оказалась его рана… Глаза помутнели от чудовищного понимания того, что значила насквозь пропитанная багровой, хлынувшей вдруг пульсирующим потоком кровью некогда кремовая флисовая куртка Антона. Так и не зная, что предпринять, но пытаясь реагировать как можно скорее и делать хоть что-то, Герман сорвал с себя шарф и в очередной наивной, инстинктивной, бессмысленной попытке остановить кровь устлал им грудь Антона…

А тот все таращил на него свои безумные, полные ненависти глаза и хрипло повторял:

– Это все ты… Ты…

– Я вытащу тебя отсюда… держись… – забормотал измученный Герман.

– Это все ты… – в последний раз сдавленно, с прежним неконтролируемым свистом, прошептал Антон. Он прикрыл глаза, но из его груди еще продолжал раздаваться жуткий свист.

В этот момент потерянный, раздавленный безысходностью, уничтоженный пониманием, что ничего не может сделать, чтобы спасти Антона, Герман услышал где-то в отдалении страшный, нарастающий с каждой долей секунды рокот – сквозь завывание ветра он доносился до ушей откуда-то сверху. Едва бросив туда взгляд, Герман увидел множество огромных и малых, закрывавших собой небо белых комьев, стремительно летевших с ледопада прямо на него и Антона. Не успев ни о чем подумать, Герман резко вскочил, развернулся и в два прыжка перелетел обратно на поверхность, с которой добрался на уступ. Он рухнул на нее пластом и прикрыл руками голову. На миг Герман зажмурился, но едва услышал позади себя чудовищный, оглушительный грохот, как тут же вновь раскрыл глаза.

Герман оглянулся и увидел, как уступ, который он едва успел покинуть и на который пришлась часть ледового обвала, треснул возле самой стены; этот уступ медленно поехал вниз, после чего, постепенно набирая скорость, стремительно унесся вместе с Антоном в голубую бездну.