— Не ожидала от вас, Герман Сергеевич. — Я не обвиняла, однако и разочарование не прятала. — Твёрдо решили уехать — так подождали бы до завтра. И срочности нет никакой, и рассказали бы о своём намерении. — Чтобы вы пренебрегли попытками вас образумить и точно так же помчались на вокзал? — парировал Стрельников. — Не думал, что скажу это, но ваше упорство, Анна Никитична, приобретает устрашающие масштабы. Разве вы не понимаете, что безоглядно портите себе будущее? — Мы уже говорили об этом, — напомнила я. — С тех пор ситуация не изменилась: будущее страны для меня по-прежнему важнее. И потом, разве я когда-нибудь не прислушивалась к объективным возражениям? — Всегда! — рубанул Стрельников, и я укоризненно покачала головой. — Если бы всегда, Герман Сергеевич, вам пришлось бы терпеть меня и на съёмке магнитного профиля местности тоже. Стрельников набычился, однако у меня не было намерения спорить. В гостинице места себе не находил Стародубцев, и чем скорее бы мы вернулись, тем меньше он успел бы себя накрутить. Потому я миролюбиво предложила: — Давайте вернёмся в «Полторацкую». Отложим разговоры до утра — день получился слишком уж с корабля на бал. От железной дороги донёсся внятный удар колокола: поезд вот-вот должен был отправиться. На несколько мгновений на лице Стрельникова отразилась тоска. Как ему, наверное, хотелось сейчас сидеть в вагоне, пусть и на жёсткой лавке третьего класса, а не готовить аргументы для спора со мной (причём с большой вероятностью — спора заведомо проигрышного). Но выбора не было — точнее, он сам лишил себя оного, поддавшись на мой блеф с покупкой билета. — Хорошо, Анна Никитична, — похоронным тоном ответил Стрельников, и, вторя ему, опять зазвонил станционный колокол. А когда паровоз, трогаясь с места, огласил окрестности пронзительно-басовитым гудком, мы уже забирались в двуколку, извозчик которой обещался довезти нас до гостиницы «всего» за сорок копеек. И, как в ещё не написанной песне, поехали своей дорогой, а поезд пошёл своей.

***

— Аня, это уже слишком! Выскакивать за мужчиной едва ли не в ночь — стыд-то какой!

В «Полторацкую» мы со Стрельниковым вернулись в тягостном молчании. Разошлись по номерам (причём моё доброжелательное «Увидимся за ужином» осталось без ответа), и когда я вошла в общую гостиную, на меня обрушился целый водопад упрёков.

— Не жаль тебе старика — себя хоть пожалей! А ну как слухи пойдут, что девица Стародубцева ведёт себя неподобающе и вульгарно? Курск от Щигров недалече, знакомых можно везде встретить! Я слушала Стародубцева, низко опустив голову и всем видом выражая раскаяние. Оправдываться, впрочем, не пыталась: пусть выговорится, отведёт душу. — Герман Сергеевич, конечно, тоже хорош. Что за манера сбегать, не простясь и даже полусловом не перемолвившись? Но тебя, Аня, это всё равно не оправдывает! Я уж, грешным делом, начал думать, что лучше бы тебе в имении сидеть, да дальше Лозовки и не выбираться никуда. Стародубцев замолчал, ожидая моего протеста, и я кротко произнесла: — ПапА, давайте спустимся отужинать. День был уж больно тяжёлый. — Ты от разговора-то не уходи! — погрозил мне Стародубцев. — Думаешь, не вижу, что хоть глаза опускаешь, а задумала всё равно по-своему сделать? — Что будем делать, то вместе решим. — Я упорно не хотела развивать тему сейчас, на пустой желудок и взъерошенные нервы. — Но я прошу, давайте прежде отужинаем. А то и до завтра подождём с разговором: утро вечера всегда мудренее. Стародубцев поджал губы. Всё, что он хотел мне высказать, было высказано. Продолжать в том же духе без подпитывающей реакции с моей стороны, означало бы долдонить по второму кругу. А организм, привыкший в имении к определённому распорядку, наверняка начинал всё громче выражать своё недовольство отсутствием ужина. Потому после долгой паузы Стародубцев неохотно со мной согласился: — Хорошо, идём, — и первым направился к выходу из номера, не вербально подчёркивая своё недовольство мной.

По дороге в гостиничный ресторан нам попался какой-то лакей. Стародубцев барственно остановил его: — Эй, человек! — А затем в не допускавшей отказа манере велел: — Ступай, скажи господину из тридцать пятого, что его ждут к ужину. Лакей угодливо поклонился и помчался дальше. Мы же без новых заминок добрались до ресторана и только взяли в руки плотные листы меню, где вычурным почерком были выписаны «Консоме и Борщекъ», «Шофруа изъ Дичи» и прочие «фломбиры земляничные», как к нам присоединил Стрельников. Анечкин папА принял его с демонстративной прохладцей и едва ли не до самого окончания ужина придерживался выбранной манеры.

Однако наваристый «борщекъ» с гренками и жаркое из фазана с салатом (а ещё непременный аперитив перед каждым блюдом) буквально вынудили Стародубцева подобреть. И когда нам подали десерт (мне — земляничное мороженое, мужчинам — кофе с ликёром), Стародубцев, откинувшись на спинку стула, вполне доброжелательно произнёс: — Что же, Герман Сергеевич. Обдумав ваше намерение ехать в столицу прямиком из Курска, пожалуй, поддержу его. Завтра мы с Аней проводим вас на вокзал, а после отправимся в имение и будем ждать вестей.