Утром Феклуша принесла новость, что в усадьбу прибыл полицейский отряд. — Барышню Мари забирать будут, — страшный шёпотом, будто это была тайна, сообщила она. — Ох, барышня, вы не представляете, как она, барышня Мари, плачет да убивается! Степан с Макаром уж на что мужики деревенские, а и их пронимать стало. Сердце, говорят, кровью обливается, как барышня рыдать начинает. «Крокодиловыми слезами, — со злой бесчувственностью добавила я. — Больше ведь ничего не остаётся». Говорить этого, конечно, не стала, однако что-то в моём лице заставило прислужницу быстро свернуть рассказ о Маше.

Впрочем, чуть позже тему поднял уже доктор Васильковский. Он передал мне слова прощания и пожелания всех благ от уехавшего урядника, а после, отмеряя микстуру, добавил: — В усадьбе остался полицейский, некий Фёдоров. Неглупый малый, Михаил Романович весьма его рекомендовал. Марию Петровну увезли — всего-то чуть поболе суток прошло, а от неё одна тень осталась. Кхм. Что же до Елены Андреевны… Кхм. Ваш батюшка всё порывается серьёзно поговорить с ней, и желание это взаимно… Однако я препятствую им обоим: оба не в том состоянии здоровья, чтобы усугублять его разговорами на повышенных тонах. — Елена Андреевна совсем плоха? — спросила я (сегодня у меня получалось почти всё время говорить без запинок). — Покуда принимает лекарства — держится, — сухо ответил доктор. — Но удар для неё оказался страшный. Я не стала вспоминать народную мудрость «что посеешь, то и пожнёшь». В конце концов, не играйся Элен с ядами, вообще ничего бы не случилось. А Васильковский, поняв, что реплики с моей стороны не будет, перевёл тему: — С дозволения вашего батюшки я побуду в усадьбе до конца недели. К тому моменту и вы, и он должны почувствовать себя гораздо лучше. Да и Елена Андреевна, возможно, вернётся к здравому мышлению… Я нарочно её здесь удержал: с Марьей Петровной покуда ничего ужасного не случится, а приходить в себя лучше в отдалении от… источника скорби. Мне очень хотелось заметить, что как бы такое решение не вылилось всем в медвежью услугу, но я вновь сдержалась. Сделанного не воротишь — нужно принять его как данность и жить дальше. Хотя Васильковский, возможно, и сам чувствовал, что допустил просчёт, желая прежде всего излечить Элен, а не думая о вероятных последствиях. Потому как дальше он сообщил: — Кстати, думаю, сегодня ничто не помешает вашему батюшке вас проведать. И пускай тон этой фразы был вполне обычным, мне послышалось в ней извинение. — Буду очень ждать! — со всем возможным энтузиазмом выдала я, внутри, однако, заранее ёжась от неловкости. Я ведь всё-таки не Аня и не совсем бессовестная, чтобы как должное принимать изъявления отцовских чувств от чужого, по сути, человека.

Тем не менее я кое-как сумела сыграть роль обрадованной дочери и преодолеть внутренний барьер на ответные объятия (поскольку первое, что сделал Стародубцев после того, как вошёл в комнату, — это крепко меня обнял). Невольно помог мне и доктор Васильковский, строго указавший пациенту, что его дочь только-только начала поправляться, и что излишне бурные проявления чувств могут ей повредить. — Понял, Илья Фёдорович. — На лице Стародубцева читалось нежелание подчиняться, однако здоровье дочери сейчас было для него важнее. — Боле не стану — пока Анечке не станет ещё лучше. И он опустился на стул возле кровати, продолжая тепло сжимать мою руку и глядя на меня глазами счастливого родителя. — Анечка, ангел мой! Как же я счастлив, что ты жива! А вы, Илья Фёдорович, — он повернулся к Васильковскому, — помните: любую услугу готов вам оказать за то, что Анечку спасли! Доктор прочистил горло и (нельзя не отдать ему должное) ответил: — Анну Никитичну спасла рука Господня. А я лишь помогаю Его замыслу свершиться до конца. — И не забывайте о господине Стрельникове и Феклуше, папА! — добавила я. Мне было важно, чтобы лояльное отношение к Стрельникову длилось как можно дольше, — а значит, и вложения в поиски руды делались щедрой рукой. — Ни в коей мере не забываю! — подтвердил Стародубцев. — И он, и Михаил Романович — настоящие герои! — Поспокойнее, Никита Гаврилович, поспокойнее. — Упоминание Стрельникова задело брюзгливые струны докторской души. — Вам тоже надобно следить за ровностью своего душевного состояния. Если, разумеется, желаете быстрее поправиться. — Непременно буду следить! — почти поклялся Стародубцев. Васильковский внимательно посмотрел сначала на него, затем на меня и кивнул: — Ну хорошо. Не буду мешать вам. Он подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, напомнил: — Только смотрите, разговор должен быть недолгим! С чем и вышел, оставив нас со Стародубцевым тет-а-тет.

— Дорогой папА, я тоже бесконечно рада видеть вас в столь бодром состоянии! — выпалила я искренне. — Вы возвращаетесь к делам? — Доктор покуда противится, — признался Стародубцев. — Если бы не он, я бы уже с Элен… Кхм-кхм. Прекрасно! Я и сама хотела узнать, какую участь он пророчит Аниной мачехи, а тут так удачно разговор повернулся! И пользуясь моментом, я подхватила: — ПапА, скажите, что с ней теперь будет? Неужели останется жить в усадьбе?