— Что вы такое… — залепетала Мария. — Неужели вы думаете, что это я… У меня в комнате тот графин, который я брала утром! Аглашка лжёт, нагло лжёт! Всё она забирала! — Желаете устроить очную ставку? — вежливо осведомился урядник. — Я могу опросить и остальную прислугу на предмет того, видели ли они, как Аглая возвращалась от вас с графином. В кухне, как вам известно, постоянно кто-то есть. — Ничего я не желаю! — Мария вскочила с оттоманки. — Это совершеннейший моветон — обвинять меня! Я ничего не сделала! — Успокойтесь, Мария Петровна. — Урядник хладнокровно смотрел на неё снизу вверх, и Герману невольно подумалось: сколько раз за свою службу Полищук уже выслушивал эти «моветон» и «я ничего не сделала»? — Я всего лишь хочу разобраться, откуда в саду взялся лимонад. Вы утверждаете, что вчерашний графин у вас забрали. Что же, хорошо. Буду разговаривать с прислугой дальше, а вы пока можете быть свободны. И вроде бы он никак не выделил это «пока», однако Мария едва заметно вздрогнула. Впрочем, тут же постаралась взять себя в руки: гордо расправила плечи и с прохладным: — Если понадоблюсь, буду у себя, — покинула гостиную.

— Получается, ничего не добились? — полюбопытствовал Герман у урядника. Тот усмехнулся в усы: — Кто знает, Герман Сергеевич. — И поднялся из кресла: — Пойдёмте-ка, отыщем Аглаю. И, возможно, кое-кого ещё. Это прозвучало столь многообещающе, что заинтригованный Герман без дальнейших расспросов встал и последовал за ним.

Приглушённые голоса они услышали, едва вышли в холл. Урядник приложил к губам палец, призывая к молчанию, и крадущейся походкой двинулся на шипящий, но весьма жаркий разговор, шедший под лестницей. — Я тебя, мерзавку, на дальний хутор отправлю! (Герман почти без удивления узнал голос Марии.) Выкину из усадьбы, как собаку шелудивую! Ишь что удумала: на меня напраслину возводить! Да я!.. — Так я ж правду сказала, барышня! — противилась прислужница. — Откудаво мне знать было, что соврать надоть? Вы уж не серчайте, Христом богом прошу! По незнанию я! — По незнанию! — совсем не благородно передразнила Мария и жёстко продолжила: — Значит, так. Скажешь уряднику, что всё напутала. Что графин ты у меня забрала, в кухню отнесла, вымыла и на полку поставила. И что Настасья этого не видела — в кладовке была. Ясно тебе? Герман осуждающе качнул головой, а урядник, решив, что сказано достаточно, заглянул под лестницу и издал внятное покашливание. — Ой! — пискнула Аглая. Мария же, повернувшись, так и обмерла — Герман даже напрягся, ожидая, что девица сейчас упадёт в обморок. — Лгать следствию, — наставительно произнёс Полищук, обращаясь в первую очередь к прислужнице, — всё равно что в церкви солгать. — Простите, ваш-благородие! — Аглая сделала попытку бухнуться на колени, да не вышло — слишком мало было места. — На первый раз прощаю, — милостиво кивнул урядник. — А теперь ступай. «И больше не греши», — усмехнулся про себя Герман и посторонился, пропуская прислужницу. Когда же та опрометью унеслась в людскую, Полищук тоном уставшего от детских шалостей взрослого обратился к Марии: — Крайне недальновидно, Мария Петровна. Таковые разговоры лучше вести за закрытыми дверями, а не в первой попавшейся подворотне. Однако к лучшему, что так случилось, поскольку, как я сказал, лгать следствию — последнее дело. Мария открыла было рот, но не сумела выдавить из груди ни звука. Урядник же, вежливо подождав, продолжил: — А теперь вернёмся в гостиную, и вы нам с Германом Сергеевичем всё расскажете как на исповеди. Вы ведь не сами грех на душу взять решились, так? Почудилось ли Герману, или на лице Марии отразилось внезапное озарение? — Правда ваша, — слабым голосом отозвалась она. — Идёмте, я всё расскажу, и будь что будет.

Они возвратились в гостиную и вновь расселись на прежние места. Более не пряча волнение, Мария нервно теребила ленту пояса; урядник и Герман молчали, давая ей возможность заговорить первой. — Меня… попросила маменька, — наконец произнесла девица. — Сказала принести графин с лимонадом и два стакана. Я думала, желает вместе со мной лимонада попить, да только она сразу поднос отобрала, а меня восвояси отправила. А больше я ничегошеньки не знаю, господь бог мне свидетель! — И она каким-то ожесточённым жестом перекрестилась. — Понятно, Мария Петровна, — кивнул Полищук. — Благодарю за откровенность. Дальше он, наверное, собирался её отпустить, однако помешал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в гостиную вошёл доктор Васильковский и тоном, каким, должны быть, оповещали о воскресении Лазаря, провозгласил: — Анна Никитична очнулась!