С пузырьком я поступила так, как сказала Стародубцеву: содержимое вылила в отхожее место, а сам флакончик похоронила в глубине сада в укромном месте под корнями старой вишни. И сразу плечам стало легче, словно с них убрали исподволь давившую тяжесть. Только бы пузырёк оказался единственным. Без него всё, что сможет Элен, это гадить по мелочам. Неприятная, но безвредная для жизни штука. «Теперь надо, чтобы Стародубцев поправился. — Я положила ладонь на тёмный гладкий ствол дерева. — И чтобы не отказал Стрельникову в сотрудничестве. Как бы мне только втереться в "ближний круг", чтобы быть в курсе геологических изысканий? И ведь я могу указать на карте все железорудные бассейны! Но кто мне поверит? А если и поверит, как объяснить свою осведомлённость? Эх и почему меня не забросило в какую-нибудь помещичью вдову? Чтобы крутить делами и ни перед кем не отчитываться». Я тихонько вздохнула: мечтать не вредно. Ласково погладила дерево, и от движения завозившейся где-то в его ветвях птицы на меня упали несколько белых лепестков. — Доброй ночи, — сказала я саду и отправилась по сумеречным аллеям к дому. Но перед тем как выйти из-под призрачной в подступающей ночи древесной сени, вновь остановилась, глядя на умиротворяющий пейзаж. На золотые окна усадьбы, на яркую серебряную искру Веги над ней, на таинственно-чёрную гладь прудика. Было зябко, несмотря на накинутую шаль, и всё же идти в дом не хотелось. Там бы снова навалились дела: подняться к больному, чтобы напоследок узнать о самочувствии; заглянуть в кухню и распорядиться насчёт завтрака для барина; заглянуть в людскую и напомнить, чтобы всю ночь в комнате Стародубцева дежурил кто-то из прислужников (я решила, что необходимости самой ночевать подле больного больше нет). А ведь ещё можно было нечаянно (или «чаяно», но не с моей стороны) напороться на Элен или Машу. Нет, завтра я в любом случае собиралась потрясти «родственниц» на тему возвращения Аниных вещей и комнаты. Однако сегодня уже до такой степени устала, что хотелось просто лечь прямо здесь под деревьями и не шевелиться. «Ну, кисонька, ну, давай ещё капельку», — подбодрила я себя и всё-таки зашагала к усадьбе.

К счастью, высшие силы, видимо, решили, что на сегодня мне и так досталось. Ни Элен, ни Машу я не встретила; Стародубцев спал, мерно и глубоко дыша во сне; Феклуша уже заняла пост в уголке его комнаты. — Вам, это, барышня, может, помочь ко сну-то отойти? — встревоженным шёпотом осведомилась она, но я только головой покачала. — Не нужно. Будь здесь. Тебя когда сменить должны? — Опосля полуночи Парашка придёт. А под утречко опять я, покуда не придёт время вас поднимать. — Хорошо. Будете как следует о барине заботиться, будет вам на платки к Троицыну дню, — пообещала я. Напоследок ещё послушала дыхание больного и отправилась на половину прислуги.

Настасья, кухарка, как раз заканчивала наводить в своих владениях порядок. Мы с ней неплохо поговорили, и к себе я отправилась не только с кувшином для умывания, но и со спокойным сердцем.

За время моего отсутствия в гостевой комнате вроде бы ничего не переменилось. Я почти на ощупь поставила кувшин на столик и зажгла свечи. Достала из саквояжа ночную сорочку, переоделась, умылась, расплела причёску. Затем задула все свечи, кроме одной, и подошла к окну, механически расчёсывая волосы черепаховым гребнем, доставшимся Ане от бабушки. Замерла, глядя в бархатную темноту накрывшей землю ночи: большой сегодня был день. Совершенно безумное количество событий, но итог их вроде бы в мою пользу. — Начало положено, — тихо сказала я себе. Отошла от окна и, вернув гребень на бюро, задула свечу. Потом наконец-то забралась в пахнувшую лавандой постель, закрыла глаза и моментально уснула.

***

Разбудила меня не Феклуша, которой было велено это сделать, а яркий утренний свет, ворвавшийся в незашторенное окно и птичий гомон. Будь моя воля, я бы, пожалуй, в лучших барских традициях провалялась ещё пару часов. Однако пока правильнее было бы брать пример с щебетавших за окном птиц, у которых, как известно, кто раньше встал, того и червячок. Потому я выбралась из постели и не успела позвонить в колокольчик, как Феклуша сама вошла в комнату. — Ой, барышня! Встали? Добренького утреца! — Доброго, — улыбнулась я. — Как папА? Кто с ним сейчас? — Глашка, — отозвалась прислужница, споро наливая воду в серебряный тазик. — Барин всю ночь спать изволил, не просыпаясь, и когда я уходила, тоже ещё спал. — Это замечательно! — искренне обрадовалась я. — Сон — лучшее лекарство, это всем известно. Феклуша согласилась (не без лёгкой зависти — прислужникам высыпаться до победного, понятное дело, не приходилось) и принялась помогать мне с утренней рутиной. — Эх, барышня, ваше платье почистить бы да в порядок привести! — вздохнула она, доставая из шкафа мой дорожный наряд. — У вас чего другого на смену не найдётся? — Не найдётся, — тоже со вздохом отозвалась я. И вдруг сообразила шалость, достойную Аниных товарок по училищу, а не разумной женщины в три раза их старше. «С другой стороны, я ведь своё возьму», — пронеслась в голове мысль. И я, не размышляя больше, спросила у Феклуши: — Скажи, Маша ещё не проснулась? — Нет, барышня! — замотала головой прислужница. И с толикой осуждения пояснила: — Барышня Мари рано не встаёт. Она по полночи свечи жгёт, а потом к обеду подниматься изволит. — Прекрасно. — Я хитро улыбнулась. — Тогда ступай к ней и возьми из шкафа какое-нибудь моё старое платье. Они ведь все у Маши, да? — Ага. — Феклуша немного растерялась. — Ток что барышня скажет… — Кто бы что ни сказал, говорить он будет мне, — твёрдо постановила я. — Ты человек подневольный, какие к тебе вопросы? — И то верно! — с облегчением согласилась Феклуша, и глаза её заблестели в предвкушении озорства. — Счас я, барышня. Мигом! Она торопливо вышла из гостевой, а я накинула поверх сорочки шаль и села у распахнутого окна, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Про себя загадала: если шалость с платьем удастся, значит, всё остальное получится тоже. И стала ждать.