К началу ноября нас снова перебросили на «Баррикады».

Улиц там не было. Корпуса стояли как попало. Между ними лежали безымянные дворы, насыпи, штабеля и отвалы шлака. Простреливалось всё это тоже как попало. Первые два дня мы выясняли, откуда именно.

Нам достались двухэтажная контора с подвалом, котельная за общей стеной, сгоревший пакгауз слева и угольный бункер с тыла. Впереди тянулась насыпь узкоколейки. За насыпью сидели немцы — семьдесят метров. По ночам было слышно, как они кашляют.

Пятнадцать человек на всё хозяйство. Волга пока шла тёмная, без льда. По утрам над водой стоял пар.

Пятого ноября, на рассвете, я увидел, как работают наши соседи справа. Вернее, как они заканчиваются.

Соседи держали трансформаторную будку через двор от нас: взвод второй роты, мешки в окнах, кирпич кругом. В семь десять за будкой, в мёртвой для нас зоне, глухо ударило. Кирпичная пыль вышла из всех окон наружу. Значит, стену подорвали из смежного сарая.

В продухи цоколя один за другим ткнулись три коротких языка огня. Будка замолчала.

Вся работа заняла минут двенадцать. Когда я понял, как они вошли, будка уже молчала.

Отходили они через двор, в дыму. Четверо, потом ещё двое. Один держал двор, остальные двигались парами. Двое несли длинный шест. На конце проволокой был примотан пакет подрывных шашек.

— Витёк, — сказал Митька шёпотом, хотя до них было шагов двести. — Это ж те. Из посёлка. С шестом которые.

— Или те. Или такие же.

— А чего они будку? Будка ж каменная.

— Потому и будку. В дереве для них работы мало.

Вечером пришёл Карасёв. Сел в подвале конторы и стянул шапку.

— Видал соседей?

— Видал.

— Ротного откопали. Живой. Говорит, ни выстрела не успели. Стена — и всё. — Карасёв потёр вмятину на шапке. — Обухов, вы следующие на линии. Будка, потом вы, потом берег. Думай.

— С утра думаю.

— И чего?

Я разложил на ящике грачёвский план.

— С насыпи им идти нельзя. Двор голый. Полезут через котельную: займут её тихо, пробурят шпуры в общей стене и войдут прямо в наш подвал.

— Там у нас все и сидят.

— Вот именно.

Карасёв посмотрел на план, потом на потолок.

— Подвал бросишь?

— Положу туда две шинели. Пусть сначала убьют их.

— Шинелей не жалко?

— Людей жальче.

До ночи готовили пустой подвал. Вынесли всё наше, до последней гильзы, но оставили жилой дух: коптилку с маслом на донышке, пустой ящик, два валика из ветоши у стены, накрытые шинелями. После взрыва, в пыли, сойдут за спящих.

На прикрытой внутренней двери Дуров поставил трофейную связку гранат на шнуре. Возился долго. Закончив, велел не трогать даже мне.

Сели так. Я, Митька и длинношинельный — в старых щелях под простреливаемой стеной. Кабаков с Ерёминым — в горелом пакгаузе, с трофейным пулемётом, взятым на перекрёстке. Дуров с Синицыным — за угольным бункером. Бартош и Грачёв — в тыловой воронке; у Бартоша ящик с моими патронами, у Грачёва трофейная ракетница. Тюрин ушёл в контору.

Пятерых новых — усатого, очкастого связиста и ещё троих — я посадил в подвальчик у берега. Там сходились две канавы и держался спуск к воде.

Из конторы в котельную проходила отопительная труба. Тюрин лёг рядом, положил на неё ладонь и замер.

Ночь прошла пустая. Утро шестого — тоже. Немец за насыпью постреливал лениво, для отметки, и к полудню Митька начал засыпать сидя.

В третьем часу из конторского окна мигнуло: раз, два.

Тюрин услышал их через трубу.

Я толкнул Митьку и поднял кулак. Из щели в щель, из окна в окно сигнал дошёл до пакгауза и бункера. Для тех, кто смотрел с насыпи, во дворе не осталось ни одного человека.

В котельной работали больше часа. Снаружи не доносилось ничего. Тюрин слушал ладонью, как за стеной бурят шпуры под заряд, и раз в десять минут показывал в окно кулак: ещё здесь.

Без четверти четыре стена ахнула.

Кусок фундамента вывалился в подвал. Ударная волна прокатилась по пустой комнате, сорвала скатки со стены. Следом в пыль вошла группа. Я их не видел, зато слышал сапоги по кирпичу и две короткие очереди по шинелям.

Потом открылась внутренняя дверь.

Силок Дурова рванул в бетонной коробке. Остатки стёкол вышли из окон конторы. Это была команда.

Слева затарахтел трофейный пулемёт. Кабаков с Ерёминым били по продухам котельной. Там мелькнуло серое плечо и пропало. За бункером хлопнули две гранаты Дурова.

Из пролома полезли обратно. Первый выскочил боком, пригнув голову. Я выстрелил. Он упал поперёк пролома. Следующий споткнулся об него. Вторым выстрелом я свалил его рядом.

Я переломил обрез. Гильзы не хотели выходить. Митька стрелял над моим плечом, длинношинельный — из соседней щели. Я выдрал латунь ногтями, вложил два патрона и захлопнул стволы.

Огнемётчик появился из боковой двери котельной. До него было шагов двадцать. Он развернулся к пакгаузу, поднял брандспойт, и вдоль земли пошла струя.

Я дал дуплет по ранцу.

Взрыва не было. Из пробитого нижнего баллона хлестнуло горючее и попало в работающий факел. Вспыхнуло у самого ранца. Огнемётчик дёрнулся к стене. Струя мазнула по дверному проёму и оборвалась.

Из дыма выскочили двое. Первый горел и бежал к насыпи, не стреляя. Пулемёт из пакгауза догнал его у шпал. Второй ушёл за штабель. Я потерял его. Длинношинельный — нет. Он довернул винтовку, дождался, когда немец рванёт к следующему укрытию, и взял на перебежке.

— Вошёл — и сразу в сторону! — заорал длинношинельный. Он кричал не мне, а себе.

Второго немца взял уже не случайно.

Из подвала конторы никто не вышел. Дуров потом спускался считать.

От взрыва стены до последнего выстрела прошло восемь минут. Их лежало семнадцать: одиннадцать в котельной и подвале, четверо во дворе и у продухов, двое за бункером.

Запасной шест остался у бункера. Синицын разглядывал пакет шашек из-за угла.

— Не трогать, — сказал Дуров.

— Я и не собирался. Если рванёт, внесите меня в опись вместе с ним. Чтоб потом по двору отдельно не собирать.

Синицын говорил совершенно серьёзно.

Я перезарядил обрез. Четыре патрона ушло. Осталось пятьдесят пять.

Только теперь я заметил, что телефон от берега молчит.

— Грачёв. Проверь линию.

Он сунул ракетницу за ремень и побежал по канаве. Через минуту оттуда донеслась одиночная винтовка. Потом короткая очередь. Я оставил Митьку у пролома и пошёл следом с длинношинельным.

Грачёв лежал за изгибом канавы и махал нам ладонью вниз. Над кромкой прошла ещё одна очередь. Пули выбили из стенки сухую землю.

Из нижней канавы к нам полз один из тихих новичков. Винтовка волочилась на ремне, шинель на боку была чёрной. Он дополз до развилки, поднял голову и успел сказать:

— С воды зашли.

Снизу выстрелили. Новичок дёрнулся и сполз в канаву. Длинношинельный выстрелил поверх меня. За поворотом кто-то вскрикнул. Потом затопали к берегу — быстро, вразнобой.

Я высунул бинокль на ремне. Стекло тут же прострелили. Бинокль остался висеть на краю, а я — под ним.

— Уходят, — сказал Грачёв.

— Пусть. За ними по их канавам не полезем.

До подвальчика добрались, когда стрельба стихла. Торец был вскрыт зарядом. В продухе кирпич оплавило огнём.

Усатый и двое при нём остались внутри. Очкастого нашли к вечеру у третьего столба. Провод перебило артиллерией, и он пошёл искать обрыв. Дошёл до скрутки, но докрутить не успел.

Тихий прожил до ночи. Бартош перевязал его, дал воды и больше ничего сделать не смог.

За шестое ноября из шести новичков у меня остался один — длинношинельный.

Хоронили утром за конторой, в глубокой канаве. Длинношинельный копал всем пятерым сам. Рыл по грудь, с подбоем, зло. Никого не подпускал.

Грачёв стоял над канавой с отдельным листом и спрашивал фамилии. Я услышал их впервые: Черных. Лобов. Костин. Щербак. Гусев.

До этого дня они были усатым, очкастым и никакими. Теперь фамилии легли у Грачёва столбиком, под Гавриловым и двумя Пашками.

— А твоя? — спросил я длинношинельного, когда закончили.

— Недоля. — Он вытер лопату пучком сухой травы. — Фамилия такая.

— Живи, Недоля.

К восьмому ударил мороз. У самого берега появилась корка, днём её ломало волной. Мы переносили позиции.

Грачёв всю ночь сидел над планом. Добавил к береговому заслону вторую щель, чтобы смотреть на воду, потом перечертил ещё раз.

— Вить. Эти, с шестом. Они ведь нас выучили. Подвал нашли, стену час бурили, вторую группу пустили по берегу в ту же минуту. По одному уставу так не сделаешь.

— По одному — нет.

— Там кто-то такой же, как ты?

— Не знаю. Но работу делает ту же.

— И какой он?

Я вспомнил пустую будку, час тишины за стеной и вторую группу.

— Терпеливый. Когда в котельной всё пошло не так, он не полез вытаскивать своих. Закончил обход и увёл группу.

Грачёв снял очки, протёр их краем гимнастёрки.

— Значит, ещё придёт.

— Придёт.

К утру одиннадцатого Волга понесла шугу. Льдины тёрлись о берег, звенели у свай. Ещё затемно этот звон пропал.

Сначала ударило сразу за конторой. Потом перед ней. Третий разрыв лёг на крышу. Потолок подвала прогнулся, удержался и посыпал нас известью.

Артиллерия шла по берегу с юга на север и обратно. Между залпами заходили пикировщики. Самолёт вываливался из облаков, сирена росла, пока звук уже некуда было девать, потом землю поднимало вместе с домом.

Я лежал у выхода из подвала, прижав щёку к ступени. Каждый раз после разрыва считал до пяти и поднимал голову. На третий подъём пакгауз ещё стоял. На четвёртый его крыша съехала внутрь.

Трофейный пулемёт замолчал.

— Кабаков! Ерёмин!

Ответа не было. Вся левая половина двора ходила в пыли.

Тюрин показался из соседней щели. Я ткнул пальцем в пакгауз. Он понял.

До стены было двенадцать шагов. Мы дождались, пока пикировщик уйдёт вверх, и побежали. На шестом шаге за насыпью застрочил пулемёт. Я упал за рельс. Тюрин добежал до стены и рухнул под неё. Очередь выбила искры из рельса у моего лица.

Пулемёт перенёс огонь правее. Я вскочил и дошёл последние шаги.

Ерёмин откликнулся из-под кровли, когда Тюрин уже взялся за балку.

— Не дёргай! На мне край!

— Где Кабаков?

— Тут. Ругается, значит живой.

Кабакова не было слышно. Тюрин приподнял балку плечом. Я вытащил Ерёмина за ремень. Он перекатился к стене и полез обратно вместе со мной.

Кабаков лежал под дверью, заваленной кирпичом. Лицо целое, глаза открыты. Он что-то кричал, но сам себя не слышал. Мы расчистили грудь, потянули. Сапог застрял под доской. Кабаков сам выдернул ногу, оставив сапог там, и вылез в одном портянке.

— Пулемёт! — орал он.

Ерёмин нашёл трофейный под кирпичом. Сошку погнуло, кожух забило крошкой. Они с Кабаковым уволокли его в воронку. Тюрин вернулся за сапогом.

Ровно в половине седьмого я услышал сапоги раньше, чем увидел людей.

Немцы шли за разрывами. Первая пара появилась у котельной, пригибаясь под окнами. За ними несли шест. На конце висел новый пакет шашек.

Я показал Недоле первого номера. Сам взял второго.

Недоля выстрелил. Передний выпустил шест и сел под стеной. Задний потянулся поднять конец. Я только взял его на мушку, когда справа ударила винтовка Дурова. Немца развернуло. Шест съехал в канаву.

Из-за котельной по нам бросили гранату. Она ударилась о трубу и упала за бруствер. Тюрин сгрёб меня за воротник в щель и свалился следом. Взрыв прошёл поверху. Земля набилась в рот и за гимнастёрку.

Я поднялся. За шестом никто не полез. Из котельной стреляли, но вперёд не шли.

Слева дважды кашлянул трофейный пулемёт. Кабаков с Ерёминым его всё-таки оживили.

Огнемётчика заметил Митька. Тот полз по канаве от насыпи. Ранец шёл над землёй, как две серые трубы. Огнемётчик добрался до поворота, поднялся на колено — до конторы оставалось не больше двадцати метров — и дал струю по верхним окнам.

Рамы вспыхнули. Огонь пошёл по перекрытию.

Недоля выстрелил. Огнемётчик лёг на край канавы, но струя уже сделала своё.

Мы спустились в подвал. Сверху трещали доски, с потолка капала горящая смола. Дым тянуло к лестнице.

Митька посмотрел вверх.

— Витёк, мы горим.

— Дом горит. Мы пока нет.

— А разница надолго?

— Пока не рухнет потолок.

Митька счёл ответ достаточным и пополз к другому окну.

Они полезли большой группой ближе к полудню. Сначала у насыпи мелькнули каски. Потом серые спины растянулись по двору от котельной до рельсов. Шли короткими перебежками и ложились где придётся. Артиллерия перенесла огонь к берегу.

Грачёв показал ладонью: много.

Я поднял кулак. Наши замолчали. Во дворе никто не ответил на немецкие очереди. Тогда они поднялись сразу в трёх местах.

Кабаков открыл с левого края. Трофейный застрочил длинно, зло. Передние попадали в пыль. Те, что шли сзади, расползлись по воронкам и начали отвечать по пакгаузу, которого уже не было.

— Короткими! — заорал я.

Кабаков меня не слышал. Ерёмин услышал. Пулемёт оборвался, через секунду дал короткую.

Справа рванули гранаты Дурова. Из-за бункера выскочил немец, пробежал три шага и исчез в щели перед моим окном. Снизу показались каска и плечи. Я выстрелил. Немец свалился обратно в щель; каска скатилась на подоконник.

Второй немец сунул автомат в окно, не показывая головы. Левый ствол я разрядил по рукам и стене. Автомат остался на подоконнике. Его хозяин ушёл вниз с криком.

Я переломил обрез. Бартош уже полз ко мне с двумя патронами в кулаке. Протянул их, дождался, пока возьму, и пополз обратно. Ни слова.

В дверях подвала появился Тюрин.

— Слева трое.

Он ещё говорил, когда в коридор влетела граната. Рукоять ударилась о пол и завертелась. Тюрин толкнул меня за простенок и сам ушёл в другую сторону. Граната рванула посередине. Осколки выбили штукатурку с обеих стен.

За взрывом в проход полезли трое. Первый показался в дыму, низко. Я выстрелил, прежде чем он успел поднять голову. Он упал поперёк прохода. Второй наступил ему на спину и споткнулся. Тюрин ударил его прикладом снизу, в лицо. Третий выстрелил из автомата поверх обоих.

Я лёг на бок, чтобы не задеть Тюрина, и выстрелил из левого ствола вдоль пола.

Автомат замолчал. Тюрин оттащил живого в стенную нишу и навалил сверху дверь.

Снаружи Митька кричал, что идут ещё. Я снова раскрыл обрез. Пальцы скользили по латуни. Бартош не успел доползти, поэтому я сам добрался до ящика, взял последние два на этот бой и вернулся к окну.

Немец спрыгнул с кромки прямо в нашу щель. Увидел меня снизу, вскинул карабин. Я выстрелил раньше. Немец дёрнулся и сполз с кромки назад.

За ним шёл автоматчик. Он остановился на краю, увидел первого и перевёл ствол вниз. Митька ударил сбоку из винтовки. Немца качнуло, но он удержался. Я достал левым.

После этого перед окном никого не осталось. Во дворе ещё стреляли. Трофейный пулемёт делал две короткие и замолкал, Дуров отвечал одиночными. Потом с насыпи свистнули три раза.

Немцы начали отходить. Мы не поднялись. Ждали, пока по двору не перестали бегать сапоги, потом ещё пять минут.

Первым наружу вышел Недоля. Проверил котельную, махнул. Тюрин поднял дверь со своего пленного. Тот был жив, с разбитым лицом, и смотрел на Тюрина без всякой благодарности.

Своих считали дважды. Десять. Никого не убило. Синицыну рассекло щёку, Митьке осколок распорол рукав и царапнул предплечье, Кабаков слышал только собственный голос. Двоих перевязали. Остальные отделались ушибами.

Во дворе нашли девятерых. Тех, кто остался у насыпи и в котельной, я не считал.

Обрез съел шесть патронов. Я вложил два новых в стволы. Общий остаток — сорок девять.

Синицын записал расход. Потом посмотрел на пустой гранатный ящик, на ленты к трофейному и дописал ещё две строки.

К четырём у нас стало тише. Севернее бой не ослабевал.

Связной от Карасёва пришёл уже в сумерках. Без шапки, с перевязанной ладонью. Спрыгнул в подвал, попросил воды и выпил половину кружки прежде, чем заговорил.

— Немец к Волге вышел. За оврагом.

— Далеко прорезал?

— С полкилометра. Может, больше. Сто тридцать восьмая теперь отдельно. Им приказано стоять.

Он поставил кружку и полез обратно. Ему надо было повторить это ещё в трёх подвалах.

Я вышел к спуску. Спереди до немца оставались наши семьдесят метров. Слева, за оврагом, немец дошёл до воды. За спиной была Волга, забитая шугой.

Под утро всё-таки прорвались две рыбацкие лодки. Из немецкого коридора били по ним всю дорогу. Одна пришла с пробитым бортом; двое вычерпывали воду касками, пока остальные выгружали ящики. Обратно забрали соседских тяжёлых. Наших перевязали на месте — все десять остались.

Лишь в ночь на шестнадцатое над Волгой послышались моторы У-2. Самолёты шли низко, один за другим, и сбрасывали за овраг тюки на парашютах. Часть унесло в воду, часть — в немецкий коридор. Что упало на нашей стороне, собирали ползком.

Нам достался простреленный мешок сухарей. Бартош начал делить его на пятнадцать кучек. На шестой остановился, пересчитал нас и переделил на десять.

Посмотрел на десятую — свою — и ссыпал её по остальным девяти.

Перед рассветом я стоял в щели у спуска. За оврагом стреляли во все стороны. По трассам было видно, где кончалась земля отрезанной дивизии.

Митька встал рядом, приложил ладонь к уху.

— Витёк. Эти, за оврагом. Они чего там?

— Держатся.

Митька постоял и пошёл спать.

К рассвету стрельба поредела. Потом из-за оврага трижды звякнула лопата о железо. Кто-то опять копал.

Я дослушал до четвёртого удара и пошёл будить смену.