Гуськов нашёл меня сам.

Я сидел на ящике у входа в подвал и перематывал портянку. После недели по битому кирпичу левая нога ныла, как больной зуб, а перематывал я больше для самоуспокоения — и так правильно было.

На ящик легла тень.

— Через недельку, говоришь?

Я поднял глаза. Сапожник второй роты стоял надо мной с колодкой под мышкой, маленький, кривоногий, в фартуке поверх шинели.

— Три недели прошло.

— Три с половиной. — Он сел напротив на кирпич. — Давай сюда.

— Чего?

— Сапог давай. Правый сперва.

Я отдал правый. Гуськов повертел его, заглянул внутрь, помял задник и провёл большим пальцем по стельке от пятки к носку.

— Так. — Он обращался к сапогу. — Понятно. Пятка больше не гуляет. Научился.

— Что понятно?

— Не тебе. — Он отставил правый и протянул руку. — Левый.

Левый он щупал дольше. Потом поставил оба сапога каблуками к себе.

— Ты на левую не наступаешь.

— Наступаю.

— Наступаешь не так. — Он ткнул пальцем в подошву левого. — Тут свежий след: носок наружу ставишь, чего-то бережёшь. А каблук с краю съеден давно. Значит, эту ногу ты и раньше ставил боком. Каждый шаг на четверть короче. За день четвертей тыща набегает.

— Щепку словил в сентябре. Заживает.

— Щепка сверху легла. А под ней старое. — Гуськов достал из фартука нож и стал скоблить подошву. — Ты эту ногу давно бережёшь и уже сам не знаешь зачем. Будто она у тебя чужая и её жалко.

Я молчал.

— Я тридцать лет сапоги смотрю, — сказал Гуськов, скобля. — Человек мне может врать сколько хочет, а сапог не врёт. — Он поднял глаза. — Ты, может, до войны падал? С высоты? Ногу ломал?

Ох, ломал — так, что ни в одном институте собрать не смогли.

— Было дело. На горе.

— Во-от. — Гуськов снова взялся за подошву. — Кость срослась, а голова нет. Голова помнит и жалеет. Это, брат, у многих. Я палец двадцать лет назад отрубил, а до сих пор берегу, будто он там.

Он поставил сапоги передо мной.

— Носи так. К вечеру подкину подковку на левый, снаружи, чтоб не заваливался. И на ногу-то наступай. Нога у тебя одна. Вторая тоже одна. Больше не выдадут.

Он ушёл. Человек, который тридцать лет разговаривал с обувью, подобрался ко мне ближе, чем госбезопасность за месяц. До правды не дошёл одного шага. Левой.

* * *

Снайперов придали дивизии, а к нам на участок прислали пару — на трое суток, «для работы по огневым точкам».

Старшего звали Ковтун. Лет сорока, сухой, длиннорукий. Прежде чем ответить, он смотрел туда, куда ему показывали, и только потом на собеседника. Второй, молодой, звался Тарасик и таскал две винтовки, лопату и, судя по мешку, полдома.

— Где у вас наблюдение? — спросил Ковтун вместо приветствия.

Я отвёл его на чердак. Он лёг к слуховому окну, приложился, полежал минут пять неподвижно и слез.

— Плохо у вас.

— Что плохо?

— Всё видно, а смотреть некому. Один человек, четыре часа, потом смена. Это не наблюдение, это дежурство. — Он сел, достал кисет. — Мы в июле под Клетской двое суток одну амбразуру пасли. Вдвоём, посменно, не отходя.

— И?

— И взяли на третьи. — Он свернул самокрутку. — Он на третьи расслабился.

— У меня столько времени нет. Мне дом сегодня брать, а не в четверг.

— Вот потому у тебя людей и убивают.

Он сказал это без вызова, как диагноз. Снайперы, че с них взять — пару-тройку коллег с той стороны фронта подстрелят и всё, круче только яйца.

— Скажи-ка, Ковтун. Ты когда в дом входишь, сколько у тебя времени?

— Я в дома не хожу.

— А я хожу. У меня в комнате полторы секунды. Не двое суток. Полторы секунды: вошёл, увидел, решил. Мне твои советы нахер не нужны.

— А мне — твои. — Ковтун закурил. — Ты меня, младшой, не ломай. Я тебя тоже ломать не буду. Ты как думаешь: я на кой сюда пришёл?

— Ну?

— Мне сказали: точку задавить в доме с зелёной крышей. Я её со вчерашнего утра пасу. Молчит. Открывается, когда к ней кто-то идёт. — Он стряхнул пепел. — Пойди ты. А я посмотрю.

Дом с зелёной крышей стоял через квартал. Сунувшиеся туда позавчера соседи вернулись с двумя ранеными и без внятного доклада.

Пошли под вечер. Я взял Тюрина, Дурова и Митьку. Ковтун с Тарасиком ушли за час до нас куда-то влево и растворились. До дома было три перебежки. Первую крыша промолчала. На второй я поискал Ковтуна слева и увидел только рваную стену. На третьей из-под зелёного конька ударил пулемёт.

Первая очередь распорола поленницу по обе стороны от моей головы. Я упал, Митька рядом ойкнул и вжался в дрова. Точка была устроена по уму: не в окне, а под самым коньком, в разобранной кровле. Оттуда двор просматривался весь.

Второй очереди не было. Первая оборвалась, и только потом слева, из-за развалин, пришёл сухой винтовочный щелчок.

Я выглянул из-за поленницы, посчитал до трёх и заорал:

— Пошли!

До крыльца было пятнадцать шагов. Мы пересекли двор, ввалились в сени. Дуров ушёл вправо, по первому этажу. Тюрин повернул к подвалу. Мы с Митькой — вверх, через площадку, к люку на чердак.

Второй номер стаскивал убитого с пулемёта. На скрип люка он бросил тело и дёрнул ствол к лестнице. Ствол ещё не дошёл до люка. Я выстрелил. Вот они, полторы секунды. Сухая дранка хлестнула по лицу вместе с дымом.

Пока я менял патрон, внизу дважды грохнуло дерево. Тюрин вынес подвальную дверь вместе с одной петлёй. За дверью нашёлся третий немец; он вышел сам, с поднятыми руками. Тюрин держал его за воротник и выглядел разочарованным.

Минут через десять Ковтун пришёл слева, закурил и посмотрел на конёк крыши.

— Чет нихера ты за полторы секунды не управился, — подколол он.

Я услышал, как за спиной хрустнуло — с таким звуком Тюрин обычно ломает то, что держит, когда ему что-то или кто-то не нравится.

— Чет нихера ты за сутки не управился, — отзеркалил я.

Бойцы гоготнули, Ковтун не обиделся:

— Сутки с лишним, — поправил он. — Давай серьезно теперь.

— Давай, — согласился я. — Дальше работаем так: ты мне снимаешь того, кто в окне, ровно перед тем, как я вхожу. Не за час. Не за десять минут. За полминуты.

Ковтун помолчал.

— Тогда мне сигнал нужен. И место, откуда я вижу твою дверь и его окно разом.

— Место найдём. Сигнал — свист.

— Свистунов у вас на весь фронт хватает.

— Тогда Митька. Его ни с кем не спутаете.

— А че я-то? — спросил Митька.

— Орать будешь. Тебя с пулемётом не спутают: тот иногда замолкает.

Митька решил, что это похвала, и приосанился.

До ухода Ковтуна так и работали: сначала пуля, через полминуты дверь. Ожидание он забрал себе. Мне оставил вход.

Дурова Ковтун приметил на второй день.

Тот привёл его на позицию, показал, где смотреть, и через час Ковтун спустился ко мне сам.

— Отдай мне его.

— Кого?

— Молчаливого. — Ковтун сел. — Я ему сказал: гляди по сектору. Он поглядел и говорит: третий кирпич справа от трубы вчера был целый. Понимаешь? Он вчерашнюю крышу помнит. Такого не выучишь, такое или есть, или нет. За месяц сделаю третьего такого. У меня на дивизию их двое.

— Нет.

— Я его к делу поставлю. Он у тебя лопатой машет.

— Он у меня людей живыми домой водит. Нет, Ковтун.

Ковтун пожевал самокрутку и не обиделся.

— Спроси хоть его.

Я спросил вечером. Дуров выслушал, глядя в котелок.

— Нет.

— Почему?

Он молчал так долго, что я решил — всё, это весь ответ. Потом сказал:

— Тут свои.

Дуров поднялся, забрал котелок и ушёл к своим.

А ночью его увидел Пашка-маленький.

После гибели Пашки-большого он спал плохо, вставал, ходил. В ту ночь вышел в ход сообщения, где Дуров сидел на своей смене. Утром Пашка подошёл ко мне сам и сказал, глядя в сторону:

— Товарищ ефрейтор. А у дяди Дурова в кармане бумага.

— Какая бумага?

— Такая. — Пашка помолчал. — Похоронка. Он её при луне читал. Я не подсматривал, я мимо шёл, а он на меня посмотрел и не спрятал. Потом сложил и назад в карман.

— Он тебе сказал что?

— Не. — Пашка потёр нос. — Он мне свернул закурить и отдал. Я не курю.

— А в бумаге что?

— Только сверху прочёл. «Ваш сын». Дальше не стал.

Я посмотрел через двор. Дуров чистил винтовку у стены, не торопясь, как всегда.

— Пашка, про это никому.

— Так я никому. — Он наконец посмотрел на меня. — Я вам сказал, чтоб вы знали. Вам положено.

Сына звали как-то. Больше я не знал. Дуров то и дело проверял нагрудный карман, а бумага на сгибах стала мягкой, как тряпка. Значит, носил давно.

Я не сказал ему ни слова. Ни тогда, ни после. На следующую смену поставил его с Тюриным. Тюрин прочёл наряд, сложил бумагу и ничего не спросил.

* * *

На другой день Карасёв вывалил передо мной пачку наградных листов. На два вечера моя война стала бумажной.

— Пиши на всех. Полк спрашивает, почему за сентябрь ни одного представления. Я ответил: воевали. Мне объяснили: от боя бумага сама не заполняется.

— Товарищ лейтенант, у меня почерк.

— У тебя не почерк, у тебя отговорки. Садись.

Бланк был бледный, третий экземпляр под копирку. В графе «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг» помещалось шесть строк.

Тюрин уместился быстро: пожар на переправе, вынос горевших ящиков и тюков из-под артиллерийского огня. Митька тоже: передача команд на откосе под миномётным огнём, плюс немец с гранатами у лодочного сарая.

С Дуровым дошло до фельдфебеля.

— Юр. Как это пишется?

Грачёв помогал с формулировками: архитектурный давал ему преимущество в казённом слоге. Он задумался.

— Огневая точка?

— Юра, какая огневая точка?

— Ну… сооружение полевого типа.

— Так и напишем. — Я вывел: «…скрытно выдвинулся, метким огнём уничтожил солдата охраны и обеспечил ликвидацию командира взводного узла управления в оборудованном сооружении полевого типа. Результат осмотром не подтверждался ввиду огневого противодействия».

Я перечитал «метким огнём». Ковтун бы не спорил.

Карасёв прочёл дважды, играя желваками.

— Обухов, а если наверху спросят, какое сооружение?

— Не спросят, товарищ лейтенант. Наверху цифры считают.

Карасёв расписался.

Дальше были посмертные, и их я писал сам, никого не подпуская.

С Гавриловым шесть строк тоже кончились быстро: двадцать девятого сентября нашёл проход под железнодорожной насыпью, обеспечил выход группы и доставку пленного. В седьмую просилось: плохую землю за собой не оставлял, — но такой графы в бланке не было, а я решил не вылезать за поля.

Пашка-большой: за штурм перекрёстка, вход в помещение вторым номером, обеспечение действий командира группы. Про то, что он входил, потому что так учили, и учил его я, в бланке места тоже не нашлось.

На Грачёва написал отдельно — за схему квартала, типовой лист и копии, разошедшиеся по батальону. Карасёв подписал не читая.

Ковтуна забрали утром второго бумажного дня. Пришёл посыльный, снайпер докурил самокрутку, закинул винтовку за спину и сказал «бывай» так, будто собрался в баню. Тарасик ушёл следом и один раз оглянулся. Куда тянут их дивизию, Ковтун не сказал, а я не спросил: в этом городе про «куда» быстро отучиваются спрашивать.

Схему я оставил себе. Пуля за полминуты до входа — вещь настолько простая, что отдавать её вместе с человеком было обидно.

Вечером, когда я дописывал Полещуку про ведро и заплату, Карасёв вернулся. Не с бумагой — с планшетом, и планшет он не раскрывал, значит, уже выучил.

— Заканчивай.

— Две строки, товарищ лейтенант.

— Заканчивай, говорю. Роту снимают. На Тракторный, к утру быть на месте. Приказ из дивизии.

Я дописал две строки. Рука дописала; я в это время думал о другом.

Про Тракторный в моём справочнике было немного, зато точно. Число я помнил так же, как помнил двадцатое сентября и элеватор, — не как дату, а как строчку, которую когда-то подчеркнул в учебнике. Только до элеватора я тогда был далеко и знал заранее. А до Тракторного отсюда было пять километров, и на дворе стояло тринадцатое.

— Час на сборы. Патроны, вода, лопаты. Что не унесёте — не ваше.

Сборы уложились в сорок минут, потому что собирать было нечего: всё, что мы нажили за месяц, было либо на нас, либо в земле. Полещук перекладывал картечь из ящика в вещмешок, считая вслух и шевеля губами, потом достал тетрадку и записал. Синицын откуда-то принёс две бухты телефонного провода и ничего не объяснил.

Тюрин снял со стены лопату и пошёл к выходу первым, не дожидаясь команды.

Митька догнал меня уже на улице.

— Витёк, а чего там, на Тракторном?

Я мог бы ему сказать. Число, час, с какой стороны, чем и сколько. Это была бы самая полезная вещь из всех, что он слышал за месяц, — и ровно та, которую нельзя произносить вслух ни одному человеку на этом берегу.

— Завод, — ответил я. — И копать.

До восьми утра оставалось десять часов, и я один во всей роте знал, зачем они нужны.