В тот вечер Алексей очень долго тер себя горячей мыльной водой. Кожа покраснела и уже скрипела, но он никак не мог почувствовать себя чистым. Да, он обрубил эту странную черную связь – надеялся, что обрубил, – и все равно тошнотворное ощущение, что он не один в своем теле и больше ему не хозяин, уходить не желало. Алексей вспоминал испуганные глаза Александра, и ему хотелось содрать с себя кожу.

Александр появился в Михайловском замке на следующий день, к восторгу сестер и матери. Император воспринял это как должное. Алексею ужасно хотелось сказать ему, что «мгновенное выздоровление» Александра произошло вовсе не из-за отцовского внушения и тот на самом деле был очень болен, но пришлось прикусить язык. Секреты множились и только укрепляли возникшую между ним и его величеством глухую стену.

Снег который день валил крупными пушистыми хлопьями. Сугробов намело столько, что, возвращаясь с дневной части рождественских торжеств, императорская процессия едва не застряла на подступах к замку. Казалось, перистые белые тучи спустились до самой земли, и от бесцветных небес город отличали только пестрые украшения и радостные огни.

Алексей и сегодня бы лучше поработал – в бумагах мрачное настроение утопить проще, чем в снегу. Но отсиживаться в штабе, когда на праздник стягивался весь двор, было нельзя. Приходилось терпеть компанию развеселых вельмож и бессмысленно прожигать время, дожидаясь ужина. Чтобы никто не втянул его в пустой светский треп, Алексей перемещался из зала в зал, ища самый безлюдный. Доходился до того, что набрел на самого императора.

Тот стоял у окна, сжимая в руках газету, и хохотал так, что Алексей испугался: все ли с ним в порядке? Стоящий подле Пален вежливо улыбался, но поздороваться не успел: император распахнул блестящие от смеха глаза и замахал Алексею:

– Подите сюда, граф! Взгляните на это, в самом деле напечатали!

– Напечатали что, ваше величество?

Император сунул газету ему в руки, но Алексей понятия не имел, куда смотреть. Пален поспешил развеять его недоумение:

– Его величеству было угодно отправить в иностранные газеты сообщение, будто русский император, дабы положить конец бесконечным спорам между странами и перестать проливать кровь несчастного народа, предлагает всем европейским монархам сойтись в дуэли.

– «Будто»? – император с наслаждением откинул голову. – Бросьте, Петр Алексеевич. Как мой секундант вы должны знать, что если хоть один из них согласится, я с удовольствием скрещу с ним шпаги.

– Уверен, до этого не дойдет. – Палена явно позабавил ужас на лице Алексея. – Ваше величество, как всегда, правы: едва ли кто-то кроме вас осмелится сам взяться за оружие ради защиты интересов своего народа.

– О, я уверен, Первый Консул Франции бы не побоялся. – При упоминании Бонапарта у Алексея внутри все перевернулось. – Впрочем, как раз с ним мне делить нечего. Алексей Андреевич, а вы чего такой хмурый? Праздник все-таки. Я вам запрещаю портить его своим кислым видом.

Алексей вздрогнул.

– Вы хотите, чтобы я покинул замок?

– Да нет же! Что вы за дурак? – император сказал это так добродушно, будто отвешивал комплимент. – Просто прекратите выглядеть так, будто вам кто-то ежа в сапог подсунул.

Алексей постарался повеселеть. Это было не так уж сложно – император так долго обращался к нему исключительно «граф» или «генерал», что просто услышать свое имя из его уст было самым настоящим рождественским подарком.

В парадные залы Михайловского замка набилось столько народу, что было не продохнуть. Льстецы наперебой расточали хвалы интерьерам. Кто почестнее – жаловался на давящие потолки и слишком крутые лестницы. Иные уже обменивались мнениями о суматохе в европейских газетах, поднявшейся из-за эксцентричной выходки его величества. И конечно, кто-то снова украдкой шептался про безумие императора. Повеселевшим было Алексеем снова завладело мрачное раздражение. А ведь еще целый вечер терпеть довольные рожи братьев Зубовых и им подобных… Все равно – Алексей постарался придать своему лицу хоть намек на приветливость. Шутил его величество или нет, но приказ есть приказ.

Когда оркестр затянул веселую мелодию и гости принялись вставать из-за ломящегося от яств стола, чтобы пригласить друг друга на танец, Алексей привычно отправился подпирать стену в самый темный угол зала. Хорошо хоть от него больше не шарахаются, как от прокаженного…

В разгар праздника перед ним откуда-то вынырнул Александр, впервые за много дней – радостный и румяный. На Алексея он смотрел со странным участием.

– С тобой все в порядке?

Алексей моргнул.

– Да. Почему вы спрашиваете?

– У тебя весь вечер такой вид, будто ты от зубной боли умираешь.

Алексей оскорбленно посмотрел на него.

– Я стараюсь выглядеть веселым.

– О-о, – сказал Александр. – Это совсем не так делается. Для начала…

Но тут его отвлек пьяный офицер, кто-то из приятелей Константина:

– Ваше высочество, не потанцуете ли с моей сестрой? Она по вам с ума сходит!

Александр рассмеялся и, не успел Алексей глазом моргнуть, уже вальсировал с какой-то девицей в небесно-голубом платье. Место цесаревича в тени колонны заняла Елизавета Алексеевна. Алексея ее появление обескуражило даже больше, чем бурелом цветастых нарядов и какофония голосов и смеха. Он совершенно по-идиотски брякнул:

– Нет, у меня не болят зубы.

На точеном личике великой княгини проступило вежливое недоумение.

– Я не спрашивала, что у вас болит, граф.

Алексей неловко кашлянул. Как же он ненавидел светские приемы…

Елизавета Алексеевна сжалилась над ним.

– Мне так и не представился случай вас поблагодарить.

Если она в самом деле его искала, это стало для Алексея откровением.

– Ваше высочество сделали не меньше, чем я, так что благодарить меня не за что.

Конечно, можно было поспорить, кто из них сделал больше, но Алексей в ее благодарности все равно не нуждался. Он ведь не ради нее это делал. После той ночи Алексей испытывал к великой княгине больше уважения, но не забыл ни их разговора в день отъезда Чарторыйского, ни того, что погибший ребенок принадлежал не Александру.

Елизавета Алексеевна верно прочла его мысли.

– Я знаю, что вам моя благодарность ни к чему. А все-таки считаю необходимым вас поблагодарить.

– Хорошо, – сказал Алексей, не зная, что еще можно сказать.

Несколько минут они молча наблюдали, как Александр переходит из объятий одной хорошенькой девицы к другой. Когда смена партнеров произошла в третий раз, Алексей не удержался:

– Почему же его высочество не пригласит вас?

Кажется, это был не самый тактичный вопрос, но если ему все еще не влепили пощечину, наверное, Алексей пока не вышел за рамки приличия слишком далеко. Впрочем, брови Елизаветы Алексеевны все-таки поползли вверх.

– Вы спрашиваете так, будто это должно меня волновать.

Пришел черед Алексея удивляться:

– А разве не должно?

Елизавета Алексеевна покачала головой.

– А вас это разве касается?

Алексей сам не знал, что на него нашло. Может быть, слишком много выпил. А может – слишком пестрое, слишком шумное сборище в стенах, где тьма не могла даровать ему привычную уверенность, выбивало его из колеи еще больше. Алексей посмотрел в холодные глаза великой княгини и спросил:

– Так любите вы его или нет?

Глаза Елизаветы Алексеевны сверкнули. Вот сейчас он, кажется, вплотную подошел к пощечине.

– Неужели никто за всю жизнь так и не удосужился научить вас хотя бы самым простым правилам приличия? Вы даже хуже, чем великий князь Константин.

От такого сравнения Алексей аж протрезвел.

– Извините, ваше высочество. Я не пытался вас оскорбить.

– Да бросьте, – Елизавета Алексеевна поморщилась. – Я вам не нравлюсь, и вы мне – тоже не слишком. Но это неважно, потому что, что бы вы там ни думали, мы оба его любим, хоть и каждый – по-своему.

Она вспорхнула с места прежде, чем Алексей нашелся с ответом.

Растерянный пуще прежнего, он вышел на балкон – проветриться. Морозный воздух и забившиеся в ноздри снежинки привели его в чувство. Он от души понадеялся, что к тому моменту, когда Елизавета Алексеевна станет императрицей, пройдет столько лет, что этот разговор сотрется из ее памяти.

Звезд на небе совсем не было, только завихрения снежинок. За голыми деревьями застыла в ледяных оковах река. Вдали светились окна домов, проливая на сугробы жидкую бронзу. Бесы лишь изредка пролетали меж кирпичными трубами дымоходов. Слишком много тьмы ушло на последнюю атаку, теперь она снова отсиживалась на Изнанке.

Алексей провел заледеневшими пальцами по снежным перилам балкона. Он так редко чувствовал холод, что укусы морозных зубов были почти приятны. Простоять бы здесь до конца вечера… Шепот снега ушам всяко слаще, чем режущие голоса и приторный смех. И никаких больше разговоров… При мысли о великой княгине его снова перекосило.

– Так-то ты приказы исполняешь?

Алексей подскочил и обернулся так резко, что поскользнулся и с размаху впечатался локтем в перила. Огненная стрела боли прошила руку до самых кончиков пальцев. Алексей зашипел, отчаянно морщась.

Император рассмеялся.

– Ну черт с тобой. Оставайся угрюмым молчуном, тебе это почти идет.

Алексей смущенно потер ноющий локоть.

– Извините, ваше величество. Я вас не услышал.

В стенах замка он вообще чувствовал себя глухим и слепым.

– Беззвучен, как призрак в собственном замке. – Император подошел к ограждению балкона, скользя взглядом по заснеженному двору. – Обычно ты внимательнее.

– Я задумался, ваше величество.

– А.

Император не спросил о чем, только вывел этот короткий звук. Снег становился все крупнее и падал все медленнее, опускаясь плавными спиралями.

– Вот и год прошел, – сказал император негромко. – Через неделю закончится век. А кажется, будто никуда и не сдвинулись.

Алексей распахнул глаза.

– Как же не сдвинулись? Вы столько всего сделали, ваше величество.

– И столько еще не сделал… Все слишком медленно. Будто пытаешься возвести кирпичную стену, когда с горизонта уже мчится буря.

– Разве она все еще мчится? – вот теперь Алексею стало по-настоящему холодно. – Я думал, когда мы преодолеем рубеж веков и ткань мироздания снова станет прочной, будет еще целый век, чтобы подготовиться к новой войне. И за это время мы успеем…

– Я тоже так думал, – император потер лоб. – Но я по-прежнему не вижу, чтобы горизонт стал чистым. Тучи сгущаются только темнее, и дело не в грани веков. В этот раз все по-другому. Грядет настоящая тьма, и скоро все прежние ужасы покажутся нам детскими сказками. Нужно действовать решительно, только так мы… – император осекся, глядя на замедлившиеся снежные хлопья.

Нет, не замедлившиеся. Они не двигались совсем. Просто застыли в воздухе.

Алексей неверяще коснулся одной снежинки. Та растаяла, скользнула по ладони холодной каплей, но остальные и не колыхнулись.

Император развернулся и шагнул обратно в зал.

Все были на своих местах: кто развалился на стуле, кто не донес до губ бокал с вином, кто изогнулся в танцевальном па. Алексей следовал за императором из комнаты в комнату. Его сердце билось так гулко, что, казалось, в мире не осталось других звуков. Хотя были еще их шаги.

Стеклянные глаза, застывшие лица, недоконченные движения. Они будто оказались внутри одной из висящих на стене картин. Едва шевеля пересохшими губами, Алексей спросил:

– Разве чары мальтийцев не должны ограждать замок от…

– Только от тьмы. – Император сосредоточенно вглядывался в пустые лица. – Это что-то другое. Рубеж близок, время исказилось. В ночь наводнения оно задержало рассвет, а сейчас… сейчас я не знаю.

В следующей комнате они увидели Александра. В отличие от прочих, застывших, как насекомые в смоле, он лежал на полу, будто упал да так и не смог подняться. Светлые ресницы были сомкнуты, кожа – бела как мел.

Алексей бросился вперед, но император его опередил. Опустившись на колени рядом с сыном, он коснулся его лба. Белая искра пробежала по пальцам. Император отдернул руку, но мир уже закружился, и, метнувшись вперед, Алексей едва успел вытянуть его величество из-под колес промчавшейся мимо кареты. Вокруг сновали люди. Воздух вспарывали крики, хлестали громовые приказы. Всюду валялись кучи щебня и осколки развороченной мостовой, какие-то палки, разбитые в труху куски повозки. Густо пахло дымом. Впереди невысокий мужчина бережно прижимал к себе перепуганную темноволосую женщину.

Точно почувствовав взгляд Алексея, мужчина обернулся. И время снова остановилось.

Его волосы стали короче и потемнели, радужку глаз пропитала непроницаемая ночь, но в остальном Первый Консул Франции почти не изменился с их последней встречи.

– Ваше величество, – на Алексея он больше не смотрел. – Какая неожиданная, но приятная встреча.

Император смотрел на раскуроченную улицу. Все, кроме них троих, застыли каменными статуями.

– Что здесь произошло?

– Ничего особенного, – мягко коснувшись щеки неподвижной женщины, Бонапарт оставил ее крениться в мертвом воздухе. – Очередное покушение. В этот раз стоит отдать им должное – разорвать меня на клочки всяко вернее, чем пытаться заколоть кинжалом или подсунуть отравленную табакерку. Вряд ли бы это меня убило, но, в конце концов, я ехал не один, а сердце можно пронзить не только сталью. – Он посмотрел через плечо на женщину, и впервые Алексей увидел в его непроглядных глазах что-то человеческое.

– Кому – им? – спросил император.

– Пока не знаю, это мне расскажет мой министр полиции. Но по большому счету значения не имеет. Англичане, роялисты, наемники папы римского… О моей смерти мечтают многие.

Император стиснул кулаки.

– Как это низко!

Тень улыбки скользнула по холодному лицу.

– Боюсь, век высоких порывов прошел даже прежде, чем восемнадцатый. Если бы мои враги обладали хоть толикой благородства вашего величества, наше противостояние выглядело бы совсем по-другому, – он произнес это так искренне, что Алексей почти поверил, будто Бонапарт говорит от самого сердца.

– Если бы ваши враги обладали благородством, они не были бы вашими врагами, – отрезал император. – Слишком многое сейчас на кону, чтобы цепляться за старые обиды. Если мир не объединится перед лицом надвигающейся угрозы…

– Он не объединится. – Бонапарт на мгновение прикрыл глаза. – Сам – не объединится. Это можно сделать только силой.

Его величество стиснул зубы.

– На это нет времени.

– Мы успеем. Если все сделать правильно, то успеем.

– Успеете что? – Алексей знал, что не имеет права участвовать в разговоре двух государей, но, когда оторопь ушла, в груди вскипела такая жгучая ненависть, что он начисто потерял способность соображать.

Этот человек вторгся в его тело. Этот человек превратил Александра в дрожащего, задыхающегося от слез мальчишку. Если бы Алексей не был уверен, что в этом странном полусне его руки пройдут сквозь горло Бонапарта, он уже попытался бы его задушить.

Черные глаза скучающе скользнули по нему.

– Разве вы не знаете, генерал? Объединить свет и покорить тьму. Построить империю дня и империю ночи.

– Тьму нельзя покорить.

Она слишком долго тянула к Алексею свои когти, чтобы он этого не понимал. И Бонапарт не мог не знать, он ведь тоже видел безбрежный черный океан и бездонные ущелья Изнанки. Он тоже набивал грудь обжигающими углями и дышал ночью. Он тоже был ее избранником.

– Странно слышать такое от вас, – лениво произнес Бонапарт. – Разве не этим мы, Темные, занимаемся? Питаемся тьмой и позволяем ей течь в наших венах. Покоряем ее.

– Только малую часть, – Алексей сжал кулаки. – Вы же знаете, что тьма безгранична. Нужно искать способы, как укрепить грань миров, чтобы тьма не лезла сквозь нее, а не играть во властелина того, чем овладеть нельзя.

Император осадил его одним ледяным взглядом. Алексей прикусил язык.

Но Бонапарт только рассмеялся. Этот смех был полон того же черного веселья, что переполняло его, когда он дразнил Александра. Взгляд снова застлал красный туман.

– Вы правы. Вам – быть властелином Изнанки не дано. Вы слишком боитесь тьмы, чтобы овладеть ей по-настоящему. Но я – я никогда не боялся темноты. И потому мне под силу то, что не под силу другим. Видите? – он обвел рукой застывший мир. – Даже время не может диктовать мне свои условия.

Как в одном человеке может умещаться столько уверенности и высокомерия? И почему эти слова звучат не пустым бахвальством, а истиной? Алексей отчаянно искал, что бы возразить, но чем дольше смотрел в черные глаза первого консула, тем больше ему хотелось поджать хвост и, скуля, забиться в какой-нибудь темный угол. Никакой ненависти не хватало, чтобы пересилить этот животный инстинкт.

Облегчение, нахлынувшее, когда Бонапарт снова перевел взгляд на императора, чуть не подкосило Алексею колени.

– Как здоровье его высочества?

Император удивленно моргнул.

– Порой мне кажется, что вы лучше меня знаете о том, что происходит в Петербурге.

– Не волнуйтесь, это не заслуга шпионов. Мне пришлось протянуть юному цесаревичу руку помощи, только и всего.

– И как же вам это удалось? – император смотрел с дружелюбным любопытством, но цепко. Может, проклятый корсиканец все же не очаровал его полностью. – Вы снова были в Петербурге и даже не нанесли мне визит?

Желудок ухнул вниз. Алексей любил правду, простую и честную. Может, поэтому и удивлялся тому, что ни один скелет в его шкафу не мог просидеть там долго.

– А разве его высочество вам не рассказал? – Алексей не знал, сколько в этом удивлении искренности, но все равно мог мечтать только о том, чтобы Первый Консул заткнулся. – Мне пришлось коснуться его через вашего Темного.

Показалось, время застыло гуще прежнего: столь долго тянулись секунды, прежде чем император бросил на него такой взгляд, что Алексею захотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаз.

– К тому, что сын не говорит мне всего, я давно уже привык, – голос императора сочился металлическим ядом. – А вот кое-кто другой не устает меня удивлять.

Губы онемели, да и сказать было нечего. За него ответил Бонапарт:

– Я сомневаюсь, что он понял или хотя бы запомнил то, что произошло. В конце концов, мне пришлось захватить его тело и разум. За что, я надеюсь, вы не таите на меня злобы, генерал.

Алексей едва не задохнулся от изумления. С какой стати Бонапарту его выгораживать? Уж конечно, он не может не чувствовать исходящую от Алексея бессильную злобу. Да и что бы Бонапарт ни пытался сделать с Александром, именно Алексей не дал ему довести дело до конца. Со всех сторон выходило, что никаких теплых чувств Первый Консул к нему питать не должен…

Потом, с ледяной дрожью, Алексей понял.

«Это потому, что я рядом с Александром. Я мог находить Бонапарта во снах и смотреть его глазами. Значит, может и он…»

– В любом случае, – продолжил Бонапарт как ни в чем не бывало. – Того, что я сделал, недостаточно. Это были временные меры, их не хватит надолго. Чтобы помочь вашему сыну по-настоящему, я должен буду с ним встретиться. Разумеется, если ваше величество позволит.

– Позволю ли я? – изумился император. – Вы предлагаете мне бесценный дар. Приезжайте хоть завтра, вы всегда желанный гость в моей столице.

«Что вы делаете?! – чуть не заорал Алексей. – Вы не знаете, что он сделал, вы не знаете, чего он на самом деле хочет!»

Но, раскрыв императору правду об очередной недомолвке, Бонапарт уже вырвал ему клыки. Алексей сам загнал себя в ловушку и теперь не знал, куда дернуться, чтобы стиснувшие горло клещи разжались.

«Александру придется все рассказать его величеству, – подумал Алексей с глухим отчаянием. – И его величество должен поверить. Должен!»

Бонапарт рассмеялся.

– Увы, пока что я лишен роскоши распоряжаться своим временем так свободно. Сами видите, какая у нас здесь обстановка, – он обвел разрушенную улицу многозначительным взглядом. – Но, может быть, ближе к лету… Ах, ну вот. Стрелки снова в движении.

И правда. Люди вокруг снова двигались, хоть и медленно, будто вязли в густой патоке. Цвета начали блекнуть, и только Бонапарт все так же горел алым сукном своего камзола.

– Берегите себя, ваше величество, – распрямлявшееся пространство оборвало голос первого консула тихим шелестом.

И вот они уже были в зале Михайловского замка. Гости снова пили, танцевали и смеялись. Пока лишь пара голов повернулась к распростертому на полу цесаревичу и склонившемуся над ним императору. Тот тряхнул сына за плечо. Веки Александра затрепетали.

– Ваше высочество, извольте встать, – в голосе императора звенела сталь. – Нам нужно поговорить.