Вот и настал день, которого я долго ждал.

Лицейский сюртук висел на спинке кресла, вычищенный до тёмно-синего блеска и заново подогнанный портным.

За время болезни я потерял около пяти килограммов (хотя и прежде не мог похвастаться крепким телосложением). Плечи прежнего сюртука обвисали, а воротник позволял просунуть под него два пальца, не расстёгивая застёжек. Портной убрал лишнюю ткань со спины и боков, сохранил серебряную окантовку и знак учебной группы на груди.

На низком столике ждала ученическая сумка из коричневой кожи. Я вчера вечером сложил в неё две общие тетради, записи по пропущенным занятиям, учебник по строению энергетических каналов, сборник задач по расчёту экспедиционных запасов, пенал с письменными принадлежностями и кошель, где лежали несколько серебряных монет и горсть меди.

Заключение Варрена разрешало теоретические занятия и присутствие на упражнениях в качестве наблюдателя, так что не стоит беспокоиться, что меня, к примеру, вызовут отработать прием в паре.

После сна Фокус восстановился полностью. Расходовать его в лицее без нужды я не собирался. Анализ, конечно, мог разобрать чужие слова, связать мелкие реакции и подсказать, где человек говорит одно, а готовится сделать другое, однако все это могло заменить обычное наблюдение. Так что Фокус пусть останется на самый крайний случай, где его расход будет действительно оправданным (и не слишком явным, показывать свой класс я не собираюсь).

Я надел сюртук, застегнул серебряные пуговицы и пару раз покрутился перед зеркалом.

В прошлой жизни мне было плевать на одежду (да и особым разнообразием она у меня не отличалась — в той ситуации как-то не до жиру было), но в этой я почувствовал удовольствие от дорогих и красивых вещей.

Портной сделал всё, что позволяла ему ткань и мастерство и постарался скрыть худобу. Полностью скрыть изменения не вышло: скулы выступали резче, шея казалась излишне тонкой, а под глазами ещё держались бледные тени. Но при этом отражение не напоминало человека, которого сотрудники морга одели для прощания с родственниками. Спину я держал прямо и способен был передвигаться по коридорам лицея без остановок. Для первого дня более чем достаточно.

В малой гостиной меня ждала Мира. Её тревога обрела деловой порядок: на столе рядом с утренней почтой лежали два плотных конверта, а возле них стояли завёрнутый в ткань свёрток и узкая стеклянная бутылка с деревянной пробкой.

Мать поднялась мне навстречу, окинула взглядом сюртук, ремень сумки и цвет лица, но (честь и хвала ей) не попросила пройтись по комнате и не стала проверять, сильно ли дрожат пальцы.

Передавая мне конверты, мать сообщила.

— Я распорядилась изготовить две заверенные копии медицинского заключения Варрена. Одну оставишь дежурному распорядителю до первого занятия, вторую носи при себе на всякий случай. Лицейский лекарь предупреждён о твоём возвращении, но все же лучше перестраховаться.

— Хорошо.

Короткий ответ чуть сбил маму с толку. Помолчав немного, она добавила:

— Семейная карета останется у северных ворот до окончания теоретических занятий.

— Хорошо, спасибо.

Мира кивнула и протянула мне свёрток, затем бутылку. Внутри свертка оказались хлеб с ломтиками холодного мяса, сыр, два небольших яблока и салфетка; бутылка содержала лёгкий травяной настой. Прежнего Корбина она, вероятно, отправила бы вместе с личным слугой, запасным пледом и наказом измерять пульс после каждой прогулки по лестнице. Сегодня забота мамы ограничилась каретой у ворот и сборами в дорогу. Весьма приятно.

— Спасибо, мам. Я понимаю, что ты беспокоишься, но со мной всё будет хорошо. Если почувствую слабость, вернусь домой.

Её пальцы на мгновение коснулись моего воротника, поправляя невидимую складку.

— Постарайся помнить об этом.

Я убрал конверты и еду в сумку, попрощался и направился в переднюю.

Первое возвращение в лицей не обещало стать обычным учебным днём. Одногруппники помнили тихого болезненного юношу, державшегося в стороне от разговоров. Он отвечал на занятиях так неохотно, будто преподаватель вытягивал из него каждое слово клещами, редко спорил, не вызывался первым и умел провести целый перерыв, уткнувшись в книгу и не привлекая внимания. Болезнь могла объяснить худобу, пропущенные недели и ограничение нагрузок, но не новый характер, и уж тем более не тягу отвечать на занятиях (причем отвечать правильно).

Объяснения новому характеру, да такого, чтобы все поверили, у меня не было. Тратить силы на постепенное преображение прежнего Корбина я тоже счел бессмысленным: я не собирался месяцами нехотя мямлить ответы на уроках, опускать глаза и ждать, пока окружающие привыкнут к каждой новой реплике. Сегодня в лицей войдет общительный, уверенный и деятельный наследник Даллосов. Пусть перемену свяжут с пережитым срывом, взрослением, решением измениться и попасть в отбор или любым иным объяснением, которое покажется им подходящим, мне плевать.

Освобождение от практических занятий даст мне редкую возможность наблюдать за группой со стороны, не придумывая оправданий своему бездействию. И это отлично: я спокойно смогу оценить уровень сверстников, привычки наставников, критерии отбора и расстановку сил перед формированием демонстрационной группы. Если кому-нибудь придёт в голову вызвать меня на учебный бой, медицинский запрет позволял отказаться без ущерба для репутации (хотя всерьёз такого развития я не ожидал: Корбина и прежде не травили. Он не вызывал уважения как боец, зато оставался наследником старого Дома и никому не мешал).

В отличие от канонов боярки, лицей не был сборищем избалованных потомков, которые при виде ослабевшего сверстника забывают воспитание, расчёт и возможные последствия. Здесь наследники благородных Домов не разговаривали с изяществом быдловатых восьмиклассников, случайно получивших фамильные печати. Даже самый самоуверенный ученик в лицее понимал: если публично унизить Даллоса (или члена иного знатного Дома) ради развлечения — подаришь своей семье долгий разговор с Эдвином. Отец, вероятно, после одной удачной шутки унизил бы целый Дом или семью репутационно и финансово. Так что желающих поднять заднюю лапку на герб Даллосов в лицее не находилось.

У ворот меня уже ждала карета. Кучер стоял возле открытой дверцы, а на козлах расположился человек Серебряного караула. Он заметно отличался от Таррена Восса: невысокий, сухой, с узким лицом и подвижными тёмными глазами. Тёмно-синий сюртук скрывал лёгкие защитные пластины, на поясе висел короткий меч, а левая перчатка была усилена серебристыми накладками вдоль пальцев. Если Восс напоминал ходячую часть крепостной стены, то этот выглядел жилистым и напоминал молодохо Хорна, но вряд ли был слабаком. Вероятно, его класс был заточен под скорость, перехват и защиту на короткой дистанции.

Память не выдала имя бывшего исследователя, а спрашивать его я не стал, ограничился приветственным кивком. Караульный ответил тем же.

Раньше Корбин ездил в лицей без вооружённого сопровождения, так что полагаю, что Мира не ограничилась подготовкой еды и медицинских заключений. Что ж, этот человек не последует за мной в лицей и не доставит никаких неудобств, так что пусть себе остается.

Я поднялся в салон, устроил сумку рядом и сам захлопнул дверцу. Колёса пересекли гравий внутреннего двора, мягко качнулись на каменном пороге и карета выплыла на улицу. За окном проносились стены соседних усадеб, мокрые после ночного тумана; над чугунными оградами чернели ветви, фонари ещё не погасли и оставляли в сером воздухе бледные золотистые пятна. Мысли о встрече с одногруппниками продержались до первого поворота, затем уступили место куда более важной задаче.

Я был Тактиком, а Тактику требовался отряд.

Накануне вечером мне наконец удалось добраться до справочника об управленческих классах (в том числе и моем), который Томас принёс из открытой части домашней библиотеки. Книга оказалась старой, составленной на основе изучения нескольких десятков классов (довольно обширный труд). Автор часто повторял, что Арка предлагает разные способности даже носителям одного класса, а выбор зависит от того, как ты будешь развивать класс и к чему тяготеть.

У Тактиков встречались «Лидерство» (навык, усиливающий доверие к распоряжениям и позволяющий удерживать доверие группы), «Связь» (навык, соединяющий нескольких людей в общую сеть), «Влияние» (что-то вроде ауры, способной на время поддержать решимость, приглушить растерянность и помочь подчинённым действовать даже через усталость).

Ни один из этих навыков не заставлял человека подчиняться против воли. «Лидерство» не делало глупый приказ разумным, «Связь» передавала команду, но не обеспечивала её выполнение, а «Влияние» не могло внушить устрашенному дезертиру веру в собственные силы. Система не заменяла отношения удобной разновидностью рабства.

Существовали и менее очевидные способности. «Согласование» было эдакой недосвязью: оно помогало нескольким бойцам двигаться в общем ритме, не перекрывать друг другу линии атаки и пользоваться созданными союзниками возможностями. «Разделённое внимание» позволяло следить за разными участками столкновения, не теряя основной цели. «Распределение сил» было некой интуицией, навыком, который пропуская анализ поля боя, мог отметить, где человек, запас или орудие принесут наибольшую пользу. Редкие Тактики могли получить «Безмолвный приказ», «Общий обзор» и другие навыки, углубляться в которые я пока не видел смысла.

Дошел я и до ответа, как развиваются классы. Уровень класса рос не от чтения документов и не от безопасных повторений упражнений на учебном дворе. Навык ты мог развивать где угодно: Анализ уже прогрессировал в архиве, Метка приоритета укреплялась на занятиях с Хорном. Но новый уровень Тактик получал исключительно за Аркой, решая задачи своего класса в условиях настоящей неопределённости и риска. Если я захочу получить второй уровень класса (а вместе с тем и баллы характеристик, и новые навыки), я должен буду уйти за Арку, выбрать цель, применить имеющиеся силы, построить порядок действий и добиться результата, который без этих решений оказался бы недостижимым. Лингвист развивался, изучая местную речь и обеспечивая взаимопонимание; извлекатель — находя, сохраняя и вывозя ценный материал; закрепитель — создавая безопасный путь и удерживая связь с переходом. Арка оценивала не название занятия, а его смысл.

На третьем и пятом уровнях, затем на десятом и через каждые следующие пять уровней класса Система предлагала три навыка на выбор. Вместо нового можно качественно усилить уже полученный, если он достиг нужной степени развития. Список зависел от поведения носителя. Тактик, постоянно командующий согласованной группой и лично отвечающий за людей, с высокой вероятностью видел среди вариантов «Лидерство», «Связь» или «Влияние». Тот, кто работал один, изучал карты, документы и чужие решения, мог получить усиление Анализа, «Разделённое внимание» либо навыки расчёта. Засады, скрытые перемещения и действия малыми двойками вели к безмолвным приказам, сокрытию намерений и управлению группой на расстоянии.

Мой нынешний путь пока выглядел путано. Анализ прекрасно работал с документами, картами и цепочками чужих решений. Метка приоритета помогала осваивать движения и удерживать внимание на выбранной задаче. Оба навыка были полезны, но в настоящем столкновении предел Тактика определяют люди, которыми он располагает, а людей у меня сейчас нет. Если отбросить титул, деньги и редкий класс, я оставался слабым пятнадцатилетним юношей.

Мне нужны люди.

На самых заметных воспитанников уже имелись планы у Домов, наставников и будущих экспедиционных объединений, но мне нужны не обладатели выдающихся показателей, а люди, способные действовать вместе и признавать мое командование. Правда, сейчас под моё руководство никто не пойдёт. В представлении одногруппников Корбин Даллос — аморфное существом, существующее на периферии. Заявить с порога, что отныне я собираю отряд, означало вызвать в лучшем случае вежливый смех.

Зачем им идти за мной?

Пока причин не существовало. Рассказать о Тактике нельзя, прежнего Корбина не считали сильным бойцом или будущим командиром, а фамильный герб обеспечивал вежливость, но не верность. Значит, сложившийся образ предстоит ломать делами: добиться результата, помочь другим проявить себя, показать пользу моих решений и посмотреть, кто ответит на помощь сотрудничеством. Показательная группа может стать первым временным составом. Внутри неё выяснится, способен ли я вести людей и кого из них стоит удержать рядом после отбора.

Карета миновала две усадьбы, свернула возле закрытого клуба и выехала туда, где высокие ограды Домов заканчивались. Здесь улица стала шире, а сады уступили место коронным зданиям из тёмного камня. Между бывшими казарменными корпусами на несколько мгновений открылся нижний город: мокрые крыши сбегали к реке, над ними поднимались верхние пролёты Главного моста, а вдали темнела стена Арочного квартала. Раньше Корбин замечал лишь общий силуэт. Теперь я различил крытые повозки, двигавшиеся по отдельной полосе к пропускному узлу, навесы проверочных площадок. За внешними воротами грузы сверяли с описью, отмечали происхождение. ставили пломбы и лишь затем пропускали внутрь района, где начинались дороги в другие миры.

Вид на Арочный квартал исчез за длинным корпусом коронной оружейной мастерской. Её узкие трубы выпускали светлый пар, из открытого служебного двора доносились удары молотов.

Ещё один поворот вывел нас к бывшему казарменному поясу, верхнюю часть которого занимал лицей.

Центральное здание сложили из тёмно-серого камня задолго до появления здесь Дома Даллосов. Узкие окна бывшей военной школы напоминали бойницы, широкие ступени были истёрты тысячами сапог. Позднее к тяжёлому корпусу пристроили два учебных крыла с высокими окнами, крытый переход к лекарскому отделению и отдельный зал артефакторики, чья черепичная крыша уже позеленела по краям от моха.

Перед воротами собралась очередь из экипажей. Наследники крупных Домов прибывали в семейных каретах, дети чиновников и состоятельных ремесленников выходили из наёмных, но основная часть учеников направлялась пешком со стороны жилых улиц.

Кучера спорили за свободное место у обочины с подчёркнутой вежливостью людей, готовых при первой возможности перейти к менее изысканным словам. Служитель в коронной форме разгонял кареты от главного входа жестами, не обращая внимания на гербы.

Наша карета остановилась у обочины метрах в трех от служителя. Серебряный знак Даллосов на дверце немедленно собрал несколько взглядов: возле колоннады оборвался разговор, двое юношей у гардеробного входа повернули головы, а девушка с длинной тёмной косой коснулась локтя стоявшей рядом подруги. Память подсказала имя — Делла. На упражнениях нас несколько раз ставили в пару (Корбину вообще часто назначали слабеньких партнёрш, что опять же сказывалось на его самооценке).

Под аркой главного корпуса стоял Бренн. Парень тоже заметил герб, но остался на месте и наблюдал, засунув большие пальцы за ремень ученического сюртука.

Кучер соскочил с козел и открыл дверцу.

— Ну, Корбин, теперь начинается интересная часть… — негромко сказал я себе.

Кучер потянулся было за дополнительной ступенькой, но я уже поставил ногу на край подножки и спрыгнул на мостовую. Ноги не подкосились, перед глазами не поплыли круги. Маленькая победа, которую никто вокруг не оценил.

Гвардеец Даллосов спустился следом, но остановился возле лошадей. У лицея имелись и охрана, и человек, исполнявший обязанности швейцара, хотя относились они к разным службам. По обе стороны ворот стояли коронные стражи в серых сюртуках с тёмно-красными воротниками. Один носил короткий меч и усиленную наручь на левой руке, у второго на поясе висел чёрный жезл подавления с медными кольцами. Оба выглядели действующими бойцами: они проверяли прибывающие экипажи, не пропускали вооружённую свиту Домов во внутренний двор и следили, чтобы ученики не выносили лицейское имущество под плащом.

Мой сопровождающий обменялся со стражами коротким кивком и вернулся на козлы. Личная охрана учащихся за воротами не допускалась; в пределах лицея корона отвечала за безопасность учащихся. Ну, по крайней мере, так было на бумаге.

Делла успела спуститься с крыльца, пока кучер закрывал дверцу. Вместе с ней подошла светловолосая девушка в сюртуке с зелёной отделкой параллельной группы (память нехотя выплюнула имя: Санна Лорн, знакомая по нескольким общим лекциям и торжественным построениям).

Я поправил ремень сумки, встретил их спокойным поклоном и улыбнулся первым. Харизма не имела отдельного рычага, который удалось бы мысленно дёрнуть, как Анализ. Она проявлялась через голос, выражение лица, выбранное слово и уверенность, с которой человек занимал место в разговоре. Проверить характеристику позволяла лишь практика, поэтому я выпрямился, не закрываясь сумкой, назвал обеих по имени и оставил взгляд на каждой ровно столько, чтобы приветствие относилось к ней, а не к пустоте между нами.

— Рад снова видеть тебя, Делла. Доброе утро, госпожа Лорн.

Санна ответила сдержанным поклоном.

— Рада видеть вас снова, господин Даллос. Надеюсь, ваше восстановление проходит благополучно.

Формальное обращение подтвердило, что близкого знакомства между нами не было. Делла же держалась свободнее, однако радость от моего возвращения занимала в её интересе не первое место. Она увидела карету Даллосов, получила новую тему для разговора и хотела узнать сведения обо мне раньше остальных, чтобы потом общебетать событие с подругами.

— Корбин! Хорошо, что ты вернулся, — сказала девушка и окинула меня быстрым взглядом, задержавшись на лице и ремне сумки. — Бренн говорил, что встретил тебя в городе и ты не отказался от отбора. Лекарь действительно разрешил тебе посещать занятия или сегодня ты только покажешься наставникам?

Два вопроса вместо дюжины. Делла либо успела повзрослеть за время моего отсутствия, либо моя болезненная худоба всё же напомнили ей о такте.

— Теорию мне разрешили полностью, на упражнениях придётся лишь наблюдать, — сказал я, контролируя голос и ненавязчиво сосредотачивая внимание на девушке. — Насчёт отбора Бренн не выдумал: если восстановление продолжится по плану и наставники допустят меня, я подам заявку.

Делла моргнула, затем улыбнулась. Изначально она стояла вполоборота к Санне, возможно, желая закончить разговор после первых ответов; теперь же развернула ко мне плечи, перенесла сумку на дальнюю руку и перестала поглядывать на подругу. Харизма не вложила в её голову внезапную симпатию ко мне, но заинтересовала достаточно, чтобы обмен репликами перетек в диалог, пока мы шагали ко входным дверям.

— Значит, ты ещё не слышал? Ренн изменил предварительный отбор! Сначала пройдут личные испытания, но по одним результатам никого не возьмут. Кандидатов соберут во временные пятёрки и дадут им несколько общих задач. Он объявил это позавчера, после твоего разговора с Бренном.

— Весьма полезная информация, благодарю. Какие личные испытания сохранили?

Она начала перечислять известное: проверку выносливости, точность работы с учебным оружием, прохождение полосы и задачу на управление внутренней энергией. Я не изображал заинтересованность, а действительно слушал, временами задавая короткие вопросы.

Санна некоторое время шла рядом, как неприкаянная, затем неловко попрощалась:

— Моей группе в другую сторону. Господин Даллос, желаю вам удачного дня.

— Благодарю, госпожа Лорн, увидимся на общей лекции.

Девушка свернула к западному крылу. Мне кажется, Делла исчезновения подруги даже не заметила.

Экспериментируя с Харизмой, я перестал отвечать одними вопросами и коротко рассказал выдуманную историю про свою диету.

— Представляешь, в первое утро мне принесли серую кашу и объяснили, что она укрепляет тело. Во второе — такую же, но уже для восстановления внутренней энергии. На третий день каша предназначалась для улучшения настроения.

— Помогла? — с улыбкой спросила Делла.

— Несомненно. Я искренне обрадовался, когда на четвёртый день её не принесли.

Её шаг стал медленнее ещё до того, как дорожка пошла вверх. Она не подстраивалась под больного демонстративно, а выбрала темп, при котором мы могли разговаривать, не заставляя меня торопиться. Взгляд перестал скользить к каретам и знакомым у колоннады; следующую реплику Делла обдумала, прежде чем произнести. Интерес смещался от новости о вернувшемся Даллосе к собеседнику, которого она не помнила таким.

Я же не испытывал никакого стыда, пользуясь Харизмой, прислушиваясь к интуиции и выбирая поведение, тон и невербалику, чтобы максимально удержать внимание девушки. Харизма — небесполезная характеристика для Тактика, а значит, развивать ее нужно с той же серьёзностью, что и Анализ с Меткой.

Перед входными дверями дежурил старший привратник. По обязанностям он находился ближе к швейцару: открывал двери, принимал посетителей, знал наставников и учеников в лицо, мог вызвать служителей и отправить опоздавших к дежурному наставнику. Парадной ливреи на нём не было. Тёмный форменный сюртук украшали знак лицея и узкая коронная нашивка, на поясе висела связка ключей, способная своим весом заменить небольшую булаву.

— Господин Даллос, — кивнул он. — Перед первым занятием вам следует оставить медицинское заключение у дежурного распорядителя.

— Документы при мне, благодарю.

За тяжёлыми створками находился короткий входной проход с низким сводом. Каменный пол пересекали три бронзовые полосы, покрытые мелкими знаками. Контур отмечал пронесённые накопители и сверял их с разрешённым перечнем. Оружие само по себе не запрещалось (часть учеников приносила с собой тренировочные клинки) зато незарегистрированный боевой артефакт вызывал тревожный сигнал у стражи. В месте, где ежедневно собирались дети местной верхушки, защита была выстроена достойно.

Справа располагалась стойка дежурного распорядителя. Я сразу передал ему конверт Варрена. Мужчина проверил печать, разрезал бумагу узким ножом, прочёл заключение от начала до конца и кивнул:

— Копию получат наставник Ренн и лицейский лекарь, сведения о ваших ограничениях доведут до наставников. Если станет дурно, обращайтесь к служителю или ближайшему наставнику.

Теперь ни один преподаватель не сможет предложить мне повторить пару приёмов, сославшись на незнание ограничений.

Делла ждала меня в коридоре, рассматривая доску объявлений, дальше мы так же направились вместе.

Снаружи лицей сохранял суровый облик военной школы; внутри бывшие казармы неоднократно перестраивали, но основа осталась. Помещение рассчитывали на одновременное движение нескольких учебных групп. Стены покрывала светлая штукатурка до уровня плеч, нижнюю часть защищали тёмные деревянные панели, иссечённые неглубокими царапинами от пряжек, ножен и прочего снаряжения. Под сводами гулко отражались шаги, голоса и стук закрываемых личных шкафчиков.

Слева уже работал просторный гардероб. Служители принимали пальто, цепляли к пуговице деревянный номер и отправляли одежду на длинные подвижные рамы. Напротив висело большое расписание: имена наставников и номера залов нанесли на узкие дощечки, которые переставляли при изменении занятий. Рядом чернела доска объявлений, испещрённая белыми и жёлтыми строками. Там сообщали об отборах, дополнительных тренировках, лекциях вернувшихся исследователей и наборе помощников в учебные мастерские. Я прочел верхние строки: предварительные испытания назначены через девять дней, заявки принимают до конца недели, временные пятёрки объявят после личной части. Ниже висело приглашение на вечерний разбор неудачной экспедиции третьей бригады Рейдонов и объявление артефакторской мастерской, которой требовались ученики для сортировки повреждённых накопителей.

Лицей открывал несколько мест, до которых в доме Даллосов я добраться не мог. Главным оставалась общая библиотека. Её фонды не прятали действующие договоры и семейные тайны, зато собирали учебники, лицензионные справочники, отчёты преподавателей и копии материалов, переданных разными Домами для подготовки учеников. В учебных вопросах её собрание скорее всего превосходило открытую часть нашего домашнего архива.

Еще при библиотеке существовал зал учебных кристаллов памяти. Их выдавали под надзором (и вряд ли там собраны по-настоящему интересные походы за Арку), но для меня это всё равно означало десятки учебных ситуаций, которые можно изучить без ожидания отцовского разрешения.

Были различные мастерские, где крутились будущие артефакторы, лекари, картографы, граверы: ученики решали там разнообразные задачи или искали помощников. В доме я видел мастеров как служащих Даллосов, здесь же удавалось наблюдать ровесников, ещё не связанных договорами. Не слишком опытные, но даже наблюдая за такими, можно понять, кто из них в будущем добьется успеха.

Оставались смотровая галерея над большими залами и общая трапезная. Первая позволяла следить за упражнениями других групп, не вмешиваясь и не вызывая вопросов: зрители там считались обычным явлением перед отбором. Вторая кормила учеников и одновременно показывала устройство лицейского общества. За столом сразу видно, кто собирает вокруг себя людей, кто переходит между компаниями, кого слушают, а кого терпят из-за фамилии.

Первым делом стоит изучить библиотеку, затем заглянуть к мастерским и выбрать день для наблюдения из галереи.

За вестибюлем начиналась главная галерея. Сводчатый потолок сохранился от казарменного корпуса, а узкие окна позднее расширили, прорубив в толстых стенах глубокие ниши. Между ними висели карты одиннадцати открытых миров, схемы Арочного квартала и памятные доски с именами выпускников. На некоторых фамилиях закрепили небольшие серебряные знаки: эти люди погибли за Аркой, выполняя первый поход или уже командуя собственными группами. Свет из окон ложился на металл холодными полосами, и знаки вспыхивали при каждом нашем шаге.

Под стеклом выставляли учебные трофеи, привезённые выпускными группами из первого похода: матовый чёрный клык длиной с ладонь, прозрачный лист с живыми зелёными прожилками, обломок голубой керамики, на котором по-прежнему двигались тонкие серебряные линии. Возле каждого предмета стояли название мира, год и состав группы. Не самые дорогие находки и не самые великие открытия, зато доказательство, что ученики, сидевшие за этими же столами, однажды прошли через Арку и даже вернулись со своей добычей.

Я почувствовал предвкушение, которое не имело отношения к ностальгии Корбина. Для прежнего владельца тела лицей был местом ежедневного сравнения с более сильными сверстниками и напоминанием о том, что наследник Даллосов отстаёт. Для меня коридоры выглядели картой возможностей. Здесь находились знания, учебные кристаллы, будущие специалисты, испытания и люди, с которыми можно однажды выйти в другой мир. И ко всему этому я мог протянуть свои жадные ручонки.

Этажом выше ударил колокол, и движение в галерее ускорилось. Ученики расходились по залам, служители закрывали наружные двери, последние опоздавшие переходили с быстрого шага на бег, едва скрывшись от взгляда привратника.

Помещения для общих занятий здесь называли учебными залами. Кабинетами считались личные комнаты наставников и небольшие помещения для индивидуальной работы. Первое занятие нашей группы проходило в третьем учебном зале восточного крыла, и Делла довела меня до открытой двери за несколько минут до второго колокола.

Внутри стояли длинные столы на двадцать учеников. Перед ними размещались большая доска, стойка с картой и низкий стол, на котором можно было развернуть учебный макет местности. Высокие окна выходили во внутренний двор; серый утренний свет резал помещение на широкие полосы, в которых кружила меловая пыль.

Несколько человек уже заняли места. Бренн сидел впереди возле прохода и, увидев меня, коротко поднял ладонь. У дальней стены двое юношей прекратили спор над тетрадью, ещё одна девушка оглянулась и тут же зашептала что-то соседу.

Моё прежнее место на заднем ряду у окна оставалось свободным. Там Корбин мог видеть доску, не встречаясь взглядом с наставником, и проводить занятия на максимальном расстоянии от любого разговора. Делла направилась к середине зала, поставила сумку под стол и отодвинула соседний стул, чтобы пройти к своему месту. Она даже не посмотрела в мою сторону: не сомневалась, что я вернусь в привычный угол.

Выбор места был мелочью, но из таких мелочей окружающие собирали представление о человеке. Можно сесть у окна, весь день отвечать чуть увереннее прежнего и ждать, когда группа постепенно заметит перемену… а можно не ждать.

Я подошёл к среднему столу и положил ладонь на спинку свободного стула рядом с Деллой.

— Если ты не против, сегодня я сяду здесь.