Томас проводил меня до двери, убедился, что я не собираюсь немедленно падать, и отступил с тем бесстрастным выражением, за которым хороший лакей мог скрывать как полное доверие, так и намерение через минуту проверить, не лежит ли молодой господин на ковре.

Я закрыл дверь, прошёл к письменному столу и положил светло-серый конверт перед собой.

Официальное письмо Вейров выглядело именно так, как полагалось посланию одного старого Дома другому: плотная дорогая бумага, герб на тёмно-зелёном воске и достаточно внешних признаков важности, чтобы даже неграмотный посыльный понимал цену потери. Здесь ничего подобного не было. Ни корабля с весами, ни имени отправителя, ни даже личного оттиска. Только моё имя, ровно выведенное на лицевой стороне, и небольшая капля тёмно-синего воска.

Воск сломался с сухим щелчком. Внутри лежал один лист плотной бумаги, сложенный втрое; почерк оказался аккуратным, прямым, без украшений и длинных росчерков. Строки шли настолько ровно, словно Марика подкладывала под лист разметку.

Корбин,

я рада узнать, что Ваше восстановление идёт быстрее, чем можно было заключить из первого письма Ваших родителей.

Вчера вечером мне сообщили, что Вы были в Доме Валье и говорили о возвращении в лицей до предварительного отбора. Я не стала спрашивать у наших общих знакомых, точно ли они передали Ваши слова, и предпочитаю спросить у Вас лично.

Моя мать предлагает навестить Вашу семью после осмотра мастера Варрена. Если встреча состоится, я приеду вместе с ней.

Я не прошу сообщать мне подробности лечения и не считаю, что имею право требовать их. Однако Ваше обучение и дальнейший путь исследователя имеют отношение к соглашению между нашими Домами. Следовательно, они касаются и меня — так же, как мои способности, обучение и будущие решения касаются Вас.

Я хотела бы услышать от Вас, действительно ли Вы намерены вернуться в лицей до отбора и рассчитываете ли участвовать в осенних показах. Будет лучше, если хотя бы часть вопросов о нашем будущем мы станем задавать друг другу, а не получим ответы от родителей после того, как они уже обо всём договорятся.

Если моё присутствие сейчас будет для Вас утомительно или нежелательно, сообщите об этом прямо. Я не сочту отказ неучтивостью и не стану искать в нём скрытый смысл.

Марика Вейр

Я перечитал письмо, на этот раз медленнее, обращая внимание не только на прямой смысл, но и на то, чего Марика предпочла не писать. Она не выражала восторга по поводу выздоровления, не изображала тревожащуюся невесту и не спрашивала, насколько я слаб. Не предлагала помощь, не требовала медицинского отчёта и не пыталась выяснить, почему семейство Даллосов сначала сообщило о постельном режиме, а затем вывезло наследника обедать в Валье. Для пятнадцатилетней девушки, помолвленной с человеком, которого она видела несколько раз в присутствии родителей, подобная сдержанность выглядела логично и честно.

Зато Марика успела сделать три вещи. Показала, что слух о моём возвращении вышел далеко за пределы лицея. Напомнила, что перспективы исследователя включены в условия помолвки и потому моё обучение является не только личным делом. Наконец, предложила разговаривать напрямую, не позволяя Эдвину, Мире и старшим Вейрам полностью определять отношения двух людей, которых собирались связать на всю жизнь. Всё это было сформулировано вежливо, осторожно и очень разумно.

Мира описала Марику довольно точно: умная девушка, воспитанная прежде всего как дочь своего Дома. Однако письмо не походило на попытку проверить имущество перед окончательным оформлением сделки. Марика могла дождаться отчёта родителей, выслушать решение и явиться в назначенный день с подходящим выражением лица. Вместо этого она оставила мне право отказаться, прямо признала собственный интерес и напомнила, что наши с ней способности и самочувствие прямо касаются друг друга. Она не только требовала места за взрослым столом, за которым обсуждают наше совместное будущее, но и предлагала поставить рядом стул для меня.

Я поймал себя на простой мысли: в последние дни я вырывался из опеки семьи, менял отношение к себе (Корбин почти не участвовал в решениях даже если они касались его собственной жизни). А ведь Марика вполне могла находиться в таком же положении. Её способности, будущий путь, брак и переезд между Домами наверняка обсуждали родители, наставники и юристы, пока сама девушка получала готовые итоги в безупречно вежливых формулировках.

Возможно, она давно умела отстаивать своё мнение и письмо было обычным проявлением характера. Возможно, это первая осторожная попытка открыть отдельный канал связи между нами, который старшие не смогут полностью контролировать (я мельком посмотрел прошлую переписку Корвина с Марикой — это письмо было куда «живее» любого из них).

Я достал из ящика стола чистый лист бумаги, чернила и заточенное перо и неожиданно усмехнулся, поймав себя на мысли, что ХОЧУ написать ответ.

Симпатия возникла не столько к самой девушке — для этого я знал её слишком мало, — сколько к предложенному способу вести разговор. С таким человеком, как Марика, по крайней мере, можно было переписываться.

Я обмакнул перо в чернила, проверил кончик на краю чернового листа и после недолгого размышления начал.

Марика,

благодарю Вас за письмо. Я согласен, что вопросы, касающиеся нашего будущего, разумнее хотя бы иногда задавать друг другу напрямую.

Сведения, которые Вы получили, в основном верны. Я иду на поправку и вчера действительно впервые после болезни выезжал в город. Через два дня мой лекарь проведёт контрольный осмотр. Если он не обнаружит осложнений, я намерен вернуться в лицей в начале следующей недели.

Я также рассчитываю принять участие в предварительном отборе. Гарантировать место на осенних показах сейчас было бы самонадеянно: моё состояние улучшилось, но мне ещё предстоит восстановить форму и убедить наставников, что я способен работать в составе группы. Тем не менее, отказываться от этой возможности я не собираюсь.

Ваш визит не будет для меня ни утомительным, ни нежелательным. Я буду рад увидеть Вас и поговорить без посредников, насколько это позволят наши родители и правила приличия.

Вы справедливо заметили, что Ваше обучение и будущие решения также касаются меня. Я обнаружил, что знаю о Ваших нынешних занятиях и намерениях гораздо меньше, чем следовало бы. К какому пути Вы готовитесь и чего хотели бы достичь в ближайшие годы? Я предпочёл бы услышать это от Вас, а не в пересказе наших общих знакомых.

Корбин Даллос

Написанное я перечитал дважды, выискивая не столько ошибки, сколько неприемлимые фразы, случайные намеки или то, что можно принять за обещания. Нет, вроде все чисто и корректно.

Когда чернила подсохли, я приложил промокательную бумагу к последним строкам, сложил лист по памяти Корбина и нашёл в глубине ящика стопку чистых конвертов. Рядом лежали принадлежности для переписки: тёмно-красная палочка сургуча, короткая свеча в простом подсвечнике и небольшая личная печать. Не официальная матрица главы Дома, которой Эдвин заверял договоры и распоряжения, а собственный знак наследника — уменьшенный герб Даллосов с тонкой чертой под щитом.

На конверте я вывел имя адресата и пометку о личном вручении: «Госпоже Марике Вейр — лично».

Само написание адреса вызвало неожиданное удовольствие. Это было первое настоящее личное письмо в обеих моих жизнях: не заявление, не рабочая записка, не заполненный бланк и не поздравительная открытка с заранее напечатанным текстом. Послание, написанное пером человеку, который прочитает его в другом доме и сядет за собственный стол, чтобы ответить. Будет так же подбирать фразы, мысленно произносить их и прикидывать, подходят ли они друг к другу.

Древний аналог виртуальной переписки имел неприятные ограничения. Здесь нельзя удалить неудачную фразу, заменить её подходящим значком или через минуту отправить уточнение: «Я имел в виду совсем другое». Каждое предложение приходилось обдумывать заранее, ошибки оставались на бумаге, а ответ запаздывал минимум на несколько часов. Однако именно задержка придавала словам вес. Человек получал не поток случайных сообщений, половина которых забывалась сразу по прочтению, а один лист, ради которого отправитель выбрал бумагу, потратил время и выводил пером каждую буковку. В этом обнаруживалась своеобразная прелесть.

Я зажёг короткую свечу. Палочку сургуча нельзя было просто сунуть в середину пламени: материал закоптился бы, загорелся и накапал на конверт бесформенными чёрными сгустками. Память Корбина подсказала правильное движение я подержал конец палочки чуть выше огня и медленно поворачивал, равномерно размягчая сургуч; когда поверхность заблестела и начала поддаваться, нанёс материал на стык клапана конверта небольшим кругом.

Холодную сухую матрицу я поставил точно посередине, прижал без раскачивания и несколько секунд удерживал на месте. Поскольку сургуч твердел быстро, печать пришлось снять строго вверх, чтобы не потянуть за собой края рисунка. Оттиск вышел не музейно идеальным — круг слегка вытянулся с одной стороны, — но герб читался, черта под щитом не расплылась, а открыть конверт, не сломав печати, теперь было невозможно.

Я положил письмо на стол и обнаружил, что уже жду ответа от собственной невесты.

Хм… невесты…

Последнее слово по-прежнему звучало странно. Марику я ни разу не видел собственными глазами, только через обрывки памяти Корбина: светлые перчатки, спокойное лицо, ровный голос и несколько осторожных разговоров, в которых рядом неизменно сидели взрослые. Теперь за этими разрозненными образами появился разумный собеседник.

Что именно меня зацепило, определить было нетрудно. В прошлой жизни я почти каждый день с кем-нибудь переписывался, пусть большая часть сообщений состояла из рабочих вопросов, коротких шуток и ничего не значащих ссылок. Отдельного пространства для подобных разговоров здесь не существовало. В новой жизни меня окружали родители, сестра, лекарь, наставник и слуги; они заботились обо мне, оценивали состояние, обучали или пытались определить будущее. Марика первой из ровесников обратилась не к больному мальчику и не к наследнику Дома, а к человеку, чьё мнение хотела услышать.

Тоска по общению с противоположным полом тоже могла сыграть свою роль, но записывать первое любопытство в романтическое чувство было бы примерно так же разумно, как после одного чистого удара объявить себя фехтовальщиком. Мне понравился ум собеседницы, ясность и предложение разговаривать без посредников. Понравилось, что переписка создаёт отдельное пространство, в которое родители могут заглянуть лишь сломав печать и признавшись в этом. Этого хватало для простого интереса и совершенно не хватало для любви.

Я позвонил в колокольчик. Через минуту в комнату заглянула молодая горничная в сером платье и белом переднике. Имя должно было храниться где-то в памяти Корбина, но исчезло вместе с тем куском прежней жизни, который отвечал за лица младших слуг. Спрашивать сейчас означало подчёркивать забывчивость и плодить нехорошие слухи о наследнике, поэтому я обошёлся без обращения.

— Передайте письмо Марсдену и попросите сегодня же отправить его в дом Вейров.

Горничная приняла конверт обеими руками, поклонилась и вышла. Теперь оставалось ждать, а до тех пор стоило заняться собой.

В учебное крыло я спустился заранее и вошёл в тренировочный зал за четверть часа до назначенного времени. Здесь было прохладнее, чем в жилой части дома; каменные плиты сохраняли ночной холод, а высокие окна пропускали ровный серый свет. Оружие со стойки я не брал. После обещания матери не стоило самостоятельно применять Метку, а нагружать плечи до появления наставника было бы ещё глупее. Я ограничился медленной разминкой без клинка. Проверил колени, стопы и поворот корпуса, затем сел на скамью и прислушался к боли в мышцах после вчерашней работы.

Хорн появился ровно в одиннадцать. Сегодня он не направился к стойке с деревянными клинками: под мышкой была зажата кожаная папка, в руке — небольшой планшет с закреплённым листом.

Наставник остановился, заметив меня на скамье, и мельком осмотрел зал, словно проверяя, не успел ли ученик потренироваться без него

— Пришёл заранее.

— Как-то так вот вышло.

— Ну-ну…

Хорн положил папку на скамью и взглянул на планшет.

— Я тут до ночи разбирал то, что увидел вчера и понял, что твоя Метка даёт две возможности. Первая очевидна: выполнить движение правильно, пока навык показывает положение тела. Вторая важнее — сравнить правильное движение с тем, что осталось после прекращения поддержки. Если истратить весь Фокус на безупречные повторы под Меткой, ты получишь много безупречных повторений, но не узнаешь, какие их части тело способно воспроизвести самостоятельно. Поэтому работать будем циклами.

Дальше Хорн объяснил, что один цикл начнется с обычной демонстрации в его исполнении, чтобы я знал движение целиком и мог задать вопросы до расхода ресурса. Затем следовало наблюдение за приемом под Меткой, перенос навыка на себя и пять медленных выполнений с поддержкой. После этого Метка отключалась, а я дважды повторял приём самостоятельно. Хорн сравнивал результат с эталоном, записывал отличия и назначал короткий отдых. Минимальная цена полного цикла составит две единицы Фокуса: одна на наблюдение за наставником, вторая на собственный повтор.

— Если самостоятельный повтор получится правильным, больше Фокуса на это движение не тратим, — завершил инструкцию наставник. — Хотя я по-прежнему не верю, что твоё тело запомнит сложный прием после одного цикла. Люди так не учатся, особенно люди с твоей прежней координацией. Но вчера ты уже сделал одну невозможную вещь… В общем, посмотрим. Если появится ошибка, следующий цикл направим именно на неё. В идеале каждая дополнительная единица Фокуса должна исправлять что-то конкретное.

Главное отличие от обычного обучения заключалось в том, что никакая иная поддержка не позволяла на несколько минут почувствовать собственные суставы и мышцы точнее, чем за годы жизни. Хорн не пытался превратить Метку в волшебную кнопку, а строил вокруг неё обратную связь, которой прежнему Корбину не хватало.

— Сегодняшний предел — одиннадцать единиц, — сказал наставник. — Оставшиеся три единицы трогать не будем. Варрен пока не знает, насколько опасно полное истощение, а вчерашний осмотр доказывает лишь то, что, остановившись на двух, ты себя не угробил. Не будем проверять, на скольких единицах ты упадешь в обморок.

— Я согласен.

— Фокус восстановится за ночь, мышцы — нет, — продолжил Хорн. — Сегодня возьмёшь облегчённый клинок. Он достаточно тяжёлый, чтобы движение не превращалось в размахивание прутиком, но не забьёт плечи раньше, чем мы получим нужный результат.

На занятие Хорн выбрал не множество эффектных приёмов, а три связанных элемента. Первым оставался вчерашний нисходящий диагональный удар с проходящим шагом; его предстояло выполнить без Метки, чтобы проверить, сохранился ли рисунок после сна. Если тело помнило движение, расходовать Фокус на повторное обучение не требовалось. Если нет, первая ошибка сразу станет целью нового цикла.

Вторым элементом было возвращение в среднюю защитную позицию. Вчера я научился проводить клинок по правильной диагонали и не падать следом за ним, но после соприкосновения оружие оставалось низко и сбоку, а центральная линия — открытой. Теперь удар должен был заканчиваться не остановкой, а восстановлением готовности. После проходящего шага требовалось распределить вес между обеими ногами, вернуть таз над опорой, позволить рукояти поднять клинок по короткой дуге и вывести остриё к центру противника. Локти оставались опущенными, кисти — перед корпусом, а клинок закрывал путь к груди и одновременно готовил следующую атаку. Не отступление назад и не новый приём, а завершение предыдущего движения в положении, из которого можно продолжать бой.

Третьим Хорн выбрал зеркальный нисходящий удар с другой стороны. Принцип не менялся: толчок стопы, поворот таза, единое движение плеч и шаг с уходом с линии. Менялись сторона замаха и ведущая нога. Если Метка действительно помогала телу усваивать не внешнюю картинку, а структуру передачи усилия, зеркальный вариант потребует меньше Фокуса, чем первый. Если же навык просто записывал одну последовательность мышечных команд, обучение придётся начинать почти заново.

— Если после этого сохранятся силы и хотя бы четыре свободные единицы Фокуса, попробуем прямой укол из средней позиции, — добавил Хорн. — Дополнительная задача, не обязательная. Я всё ещё не согласен с твоим желанием ежедневно добираться до головной боли, но вчера ты доказал, что одна Метка может заменить десятки бесполезных повторений. Запрещать расходовать ресурс после этого было бы глупо. Будем тратить его так, чтобы в конце занятия ты мог честно сказать, что ни одна единица не ушла впустую.

Он подошёл к стойке, выбрал облегчённый ясеневый клинок. Протянул оружие мне.

— Начнём сегодняшнее занятие с проверки. Один вчерашний удар без Метки, без цели и без попытки добавить силу. Покажи, осталось ли что-то после сна.

Я принял клинок, встал на отмеченное место и несколько раз спокойно вдохнул. Оружие оттягивало руки достаточно, чтобы любое неверное движение сразу стало заметным.

Левая нога заняла переднюю позицию, клинок поднялся справа над плечом. Я перенёс вес, начал проходящий шаг и повёл оружие по знакомой диагонали.

Удар получился узнаваемым, но неправильным. Правое плечо поднялось раньше времени, пытаясь заменить собой запоздавший поворот корпуса, а задняя нога коснулась пола на долю мгновения позже клинка. Вчера шаг, таз, плечи и оружие составляли одно движение; сегодня память сохранила порядок, но тело снова разложило его на отдельные команды и выполнило с небольшими промежутками.

Первым желанием было повторить удар немедленно и доказать, что неудача случайна. Однако я тут же погасил раздражение: если цель занятия состояла в поиске ошибок, нечего было сердиться на первую же найденную.

Хорн немедленно поднял ладонь, не позволяя повторить попытку.

— Остановись и опусти клинок. Теперь у нас есть две конкретные ошибки, а значит, программа уже работает.

Я опустил ясеневый меч и выдохнул. Что ж, давай работать над ошибками, Корбин…

Интерлюдия

Письмо прочитано уже дважды. В первый раз за столом, и второй уже здесь, в ванне.

Печать настоящая. Почерк Корбина она тоже узнает: тот же наклон букв, тот же сильный нажим в начале строки. Несколько выражений похожи на те, которые он использовал раньше.

Корбин всегда старался писать умно. Он выбирал сложные слова, тщательно строил предложения и избегал всего, что казалось ему слишком простым. Но раньше он делал это, чтобы произвести впечатление. За красивыми фразами обычно скрывалось желание показать свое образование, напомнить о положении.

Здесь все иначе.

Автор письма тоже подбирает слова, но не ради красоты. Ему важно точно передать мысль. Он отвечает не только на отдельные фразы Марики, но и на то, что она хотела ими сказать. Он не соглашается с ней из вежливости, но и не спорит ради самого спора.

Особенно странно звучит его вопрос. Раньше Корбин спрашивал о чем-нибудь только затем, чтобы после ответа снова заговорить о себе. Сейчас же кажется, что ему действительно интересно мнение Марики. Не потому, что так положено вести переписку с невестой. Он хочет понять ее ответ и, возможно, изменить свое мнение.

Другой человек мог бы ничего не заметить. Все объясняется просто: Корбин перенес тяжелую болезнь, задумался о будущем и стал серьезнее. Но Марика слишком хорошо помнит его прежние письма. Люди могут изменить взгляды и манеры, но труднее за несколько дней изменить сам способ мышления.

Она закрывает глаза и пытается представить человека, который мог написать письмо.

Образ знакомого Корбина, худого мальчика в дорогой одежде, который изо всех сил старается держаться уверенно… нет, этот образ не подходит к письму.

Вместо него Марика представляет кого-то старше. Лица она не видит. Не может даже понять, сколько ему лет. Однако этот человек привык обдумывать свои поступки и отвечать за решения. Он не говорит первое, что приходит в голову. Он рассматривает каждую мысль со всех сторон, словно уже не раз расплачивался за поспешные слова. Каждую фразу он прикладывает к другой, как кусочек мозаики. Думает текучими фразами, за каждым смыслом видит (и ставит) второй и третий.

И еще этот человек одинок, — вдруг появляется мысль. — Он не просит жалости и не пытается вызвать сочувствие, он не намекает на это ни словом, но в его письме чувствуется, как сильно он обрадовался настоящему разговору. Марика ответила ему не из пустой вежливости, а по существу, и он сразу ухватился за эту возможность. Поэтому так внимательно разбирал ее слова и так осторожно продолжил разговор. Он словно боится потерять единственного человека, с которым может говорить открыто.

Марика пытается представить, что так мог писать Корбин, но не выходит.

Она открывает глаза.

Перед ней лежит письмо Корбина. Оно написано его рукой, запечатано его печатью и содержит вещи, которые мог знать только он или кто-то из его семьи. И все же Марика не может избавиться от мысли, что за этими строками стоит другой человек.

Не писец и не советник. Советник составил бы правильное, красивое и совершенно безличное письмо. Здесь же видны собственные мысли автора. Он слишком серьезно относится к словам Марики, слишком внимательно слушает и слишком хорошо понимает, как редко двое людей могут говорить на равных.

Прежний Корбин так не писал. И, скорее всего, так не думал.

Нет, письмо написал сам Корбин, это не подделка и не работа писца. Но вот мысли принадлежат не ему. Кто-то сидел рядом, объяснял, что именно нужно ответить, помогал выбирать слова и, возможно, заставлял переписывать неудачные места. Поэтому почерк остался прежним, а человек за ним казался другим.

Но зачем было устраивать это?

Марика осторожно кладет письмо на сухую скамью рядом с ванной и откидывается назад. Затылок ложится на прохладный край. Вода скрыта под густой белой пеной. Несколько розовых лепестков прилипли к бортику, еще несколько медленно кружатся рядом с ее плечом. Теплый пар поднимается к потолку и затуманивает большое зеркало напротив.

Белые пальчики сосредоточенно трут сморщенный лобик. Марика смотрит на письмо сквозь пар, словно ответ может проступить между строк, если достаточно долго не отводить глаз. На бумагу падает мягкий свет от свечей. Сургучная печать лежит рядом отколотым красным кружком.

Первое объяснение приходит быстро. Семья Корбина хочет исправить впечатление после его болезни. Помолвка по-прежнему выгодна, но состояние жениха наверняка беспокоит родителей Марики. Возможно, Корбину велели показать, что он изменился, стал серьезнее и теперь способен думать не только о себе. Кто-то из взрослых составил хороший ответ, а Корбин просто переписал его своей рукой. Может быть такое?

Марика опускает ладонь в воду и рассеянно проводит пальцами по пене. Белые хлопья расходятся, на мгновение открывая розовую воду, а затем снова сходятся. Простое объяснение выглядит правдоподобно, но не отвечает на главный вопрос. Если семье Корбина нужно было только успокоить невесту, ему продиктовали бы несколько вежливых фраз. Он написал бы, что поправляется, поблагодарил бы ее за внимание и выразил надежду на скорую встречу. Так было бы проще и безопаснее.

Но письмо не похоже на обычную любезность. Тот, кто его составил, внимательно прочитал слова Марики. Он понял ее мысль, ответил на нее и задал новый вопрос. Не тот вопрос, который задают из вежливости, а тот, на который хотят получить настоящий ответ. Зачем тратить столько усилий? Для чего?

Марика берет с края ванны один лепесток и медленно крутит его между влажными пальцами.

Может быть, проверяют не Корбина, а ее? Кто-то из его семьи заметил, что она рассуждает серьезнее, чем от нее ожидали, и теперь хочет понять, какая жена получится из нее для наследника? Будет ли она говорить с ним откровенно? Станет ли поддерживать мужа? Попытается ли управлять им и можно ли доверять ее мнению? В письме такие вещи узнать легче, чем во время встречи. Да, мать Корбина могла бы провернуть такое…

Марика хмурится сильнее. Лепесток между пальцами сминается, и она бросает его обратно в воду.

Есть и другое объяснение. Возможно, Корбин сам попросил кого-то помочь ему. Болезнь могла напугать его или заставить задуматься о будущем. Он мог понять, что прежние письма не нравились Марике, но не знать, как начать нормальный разговор. Тогда отец, наставник или кто-то еще не диктовал ему каждое слово, а лишь помогал выразить собственные мысли.

Это объяснило бы, почему письмо кажется одновременно чужим и личным.

Она снова тянется к скамье, вытирает пальчики о полотенце и берет лист за самый угол, стараясь не намочить бумагу. Несколько капель падают с ее запястья на пол.

Марика еще раз читает последний вопрос, шевеля губами, но не произнося ни звука.

Нет-нет-нет, не складывается… Но все, что можно понять, она уже поняла, смысла себя насиловать нет, по одному письму правду не узнать.

Пар постепенно редеет. В зеркале уже можно различить светлое лицо Марики, собранные наверх волосы и настороженный взгляд.

Ответить ли? О, разумеется. Но как? Что показать, где открыться? Стоит ли намекнуть, что она знает, что у письма два автора, или потерпеть до встречи и сказать ему это лично? Вопросы, вопросы… Мысли блуждают, не находят ответа и вызывают мигрень.