Дорога в сельву оказалась долгой и опасной, как и всё, что меня сопровождало в последние годы. Каждый новый день приносил либо встречу с патрулём, либо неожиданное препятствие, которое требовало определенной изворотливости и хладнокровия.

Несколько раз я натыкался на военные патрули, медленно тянущиеся по пыльным дорогам, оставляющие за собой следы от копыт лошадей и запах пота и пороха. Они останавливали меня, желая проверить документы, которых я с собой не имел. Я представлялся вольнонаёмным, следующим на войну после ранения, и объяснял, что все бумаги остались у моего командира, уже находящегося в Вальядолиде.

Они заглядывали в мои мешки и смотрели в глаза с той настороженностью, которая бывает у людей, привыкших искать врага повсюду. Но благодаря своим знаниям специфики Кастовой войны и небольшой наглости, мне каждый раз удавалось проезжать дальше, оставляя позади вопросы и подозрения.

Асьенду я миновал, не заезжая. Я сдержался и не позволил себе даже взглянуть на неё, когда дорога проходила в нескольких милях от границ. Понимал, что если увижу её стены или почувствую запах земли, которую когда-то считал своей, могу не удержаться и свернуть. А этого сейчас делать нельзя: слишком много глаз следило за этими местами, слишком много ушей ловило любой слух о том, что хозяин вернулся.

Я остановился лишь в десяти милях от её территорий, в небольшом селении, где появилась возможность затеряться среди местных, не привлекая ненужного внимания. Там я провёл несколько часов, разговаривая с крестьянами, торговцами и случайными путниками, осторожно выспрашивая о том, что происходит на землях де ла Барра.

Они говорили неохотно, исподлобья, но по обрывкам фраз я понял: там всё застыло в каком-то шатком равновесии. Кто-то из арендаторов продолжал работать, кто-то ушёл, кто-то ждал. Управляющий, назначенный церковью, имел власть, но не мог навести полный порядок. Хуго Чак оставался в асьенде, и это оказалось единственной хорошей новостью за последние дни.

Я написал ему короткую записку: несколько строк о том, что я жив, помню о нём, что пришлю весточку, когда смогу. Я не написал ничего определённого, ведь моё послание могло попасть в чужие руки. Но даже эти несколько слов, надеюсь, дадут ему понять, что я не забыл о своём доме, и не только. Пусть все понимают, что я жив и могу в любой момент вернуться, причем далеко не один.

Я оплатил доставку хозяину таверны, невысокому метису с хитрыми глазами и вечной улыбкой, которая не внушала доверия. Он взял монеты, пообещал передать письмо в целости, но я заметил в его взгляде что-то, заставившее меня насторожиться. Впрочем, у меня не оставалось выбора, я не мог рисковать и доставлять письмо сам, но всё же решил подстраховаться и, написав ещё одну записку, вручил её конюху, наказав кому отдать и заплатив за это. Утром, оставив таверну позади, я снова двинулся в путь, на этот раз уже без сомнений: дорога вела только в одном направлении.

До сельвы я добрался практически благополучно. За время пути я научился избегать открытых пространств, выбирать теневые тропы и ночевать там, где меня не могли застать случайные путники. В приграничном посёлке, где продавались припасы для тех, кто решался углубиться в джунгли, я продал свою лошадь. Она была хорошей, сильной и верной, но в сельве лошадь станет только обузой. Я расстался с ней с сожалением, погладив напоследок её тёплую морду, и отправился дальше пешком, с одним лишь рюкзаком за плечами и оружием в руках.

Идти пешком через сельву казалось безумием, каждый шаг мог стать последним: здесь было легко наступить на змею, провалиться в болото или наткнуться на отряд крусоб, которые не стали бы задавать вопросов. Но я уже почти привык к подобным путешествиям, набравшись опыта за те годы, которые провёл в джунглях. Прекрасно ориентируясь в сельве, я без труда определял направление и не сбивался с него. Всё же, почти пять лет в джунглях дали свои плоды.

Я знал, как читать следы, различать голоса животных и избегать мест, где опасность подстерегает на каждом шагу. Мои ноги несли меня вперёд, и я чувствовал, как каждый шаг приближает к чему-то важному, что ждало меня там, в глубине зелёного океана. Джунгли расступались передо мной, словно узнавая, и я шёл, чувствуя в шепоте ветра имена тех, кого я оставил за спиной.

В первую же ночь, как только я вступил под кроны вековых деревьев сельвы, ко мне во сне пришёл Кукулькан. Я не помню, когда уснул, помню только, что усталость навалилась на меня, словно тяжелая волна, и я рухнул на сухую листву у подножия старой сейбы, даже не разжигая костра. Джунгли вокруг дышали своей обычной жизнью: кричали обезьяны, шуршали насекомые, где-то вдалеке ухал ночной ястреб. Но в моём сне всё затихло, там царила абсолютная тишина, в которой я слышал только биение собственного сердца.

А потом он пришёл.

Сначала я увидел лишь тень, огромную, скользящую между деревьями, которая, казалось, состояла из света и тьмы одновременно. Затем тень обрела форму: змея, но не обычная, размерами больше любого существа, которое я когда-либо видел. Её чешуя переливалась всеми цветами, которые только могло создать воображение, а в её глазах ярко горели звёзды. Я знал, кто это, хотя никогда не видел его раньше. Кукулькан. Пернатый Змей. Бог, который правит ветром, знаниями и временем.

— Ты вернулся, — услышал я голос, который звучал не снаружи, а где-то внутри меня. — Я ждал тебя.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Я просто смотрел на него, чувствуя, как змеиный взгляд проникает в самые глубокие уголки моей души, туда, куда не заглядывал никто, даже я сам.

— Ты вернулся, пришелец. Я копил силы и не беспокоил тебя, пока ты всё делал правильно, но ты исчез, уехал, растворившись в чужеродной среде. Ты видишь, что всё вокруг меняется, и этот мир может рухнуть в хаос, который его поглотит.

Вокруг меня начали хаотично появляться образы, сменяя друг друга: я видел поля хенекена, как ни странно, целые, видел сожжённые деревни, бегущих индейцев и всадников в форме руралес, которые преследовали их. Я видел лица людей, которых я убивал, и лица тех, кого я спасал. Я видел Ишчель и дочь, и тени тех, кто искал меня, чтобы уничтожить.

— Я пришёл к тебе, чтобы сказать, что ты не просто воин, ты проводник. Ты тот, кто соединяет миры: мир белых и мир майя, мир прошлого и мир будущего. И если ты уйдёшь, этот мост рухнет навсегда, я уйду в небытие, майя растворятся в себе без надежды на будущее. Я вижу это. Старшие боги, от которых не осталось даже следа, позвали меня к себе в последний раз и открыли будущее, и вот я пришёл к тебе.

— Что я должен делать? — наконец смог я выговорить, и голос мой звучал чужим, будто принадлежал не мне.

— Слушай своё сердце, — ответил Бог, и его голос стал тише, словно он уходил, вновь превращаясь в бестелесную тень. — И помни: твой путь не закончится, пока ты не завершишь то, что начал, но ты не сможешь завершить его в одиночку. Пока ты в сельве, я стану всегда незримо помогать тебе, но как только ты покинешь её, я не смогу оказаться рядом. Знай это!

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставляя меня одного в тишине джунглей. Я проснулся от крика ночной птицы. И долго лежал на спине, глядя вверх, где сквозь листья пробивался слабый свет луны. Сердце гулко колотилось, и я чувствовал, как прохладный пот струйками стекает по спине. Сон показался мне таким реальным, более живым, чем сама сельва, окружающая меня. Я сел, медленно провёл рукой по лицу и попытался осмыслить то, что увидел.

Кукулькан. Пернатый Змей. Я поднялся, отряхнул листву с одежды, оглянулся и понял, что мне пора уходить из этого места. Кукулькан пришёл ко мне, чтобы предупредить, а кто предупреждён — тот вооружён, да и не страшит меня ночное путешествие по сельве, я давно уже её не боюсь.

Сделав шаг, я почувствовал, как будто джунгли вокруг меня изменились, они дышали иначе, и я слышал в этом дыхании голоса тех, кто жил здесь до меня. Я знал, что впереди предстоит тяжёлый путь, но теперь я пойду по нему с новой уверенностью. Кукулькан дал мне знак, и я намерен следовать ему, чтобы добиться успеха, иначе зачем тогда мучился?

Джунгли расступались передо мной, и я шёл, чувствуя, как каждая клетка моего тела наполняется решительностью и древним духом, о котором говорило пришедшее божество.

* * *

Падре Антонио получил письмо от своего друга кардинала Риберто Ростиньяни. Увидев конверт с сургучной печатью Ватикана, он почувствовал, как в груди защемило от предчувствия: кардинал никогда не писал без веских на то причин. Он аккуратно вскрыл конверт, стараясь не повредить плотную бумагу, и углубился в текст.

Письмо пришло на официальном бланке Святого Престола с водяными знаками и гербом, что уже само по себе являлось знаком внимания, и содержало целых три листка, исписанных бисерным каллиграфическим почерком, который падре Антонио узнал сразу. Кардинал всегда отличался аккуратностью, и даже в спешке его буквы оставались безупречными, словно вырезанными на камне.

Текст письма оказался на итальянском, который падре Антонио знал хорошо, изучая его когда-то в Риме, в те далёкие годы, когда его жизнь была ещё полна надежд и не обременена тайнами. Падре раскрыл листок и принялся читать с преувеличенным вниманием, стараясь не пропустить ни одного слова, ни одной детали. Ветер за окном шевелил занавески, и солнечный свет, проникая сквозь пыльное стекло, ложился на бумагу золотыми пятнами, словно сам Господь освещал ему путь к пониманию.

Кардинал писал о том, что получил его предыдущее письмо, и что глубоко тронут доверием, которое оказал ему старый друг. Писал о том, что тайна происхождения Эрнесто останется надежно сохранена и передана ему в нужное время. Но в конце письма Ростиньяни переходил к тому, что действительно занимало его мысли, то есть к политике. Он писал о 1892 годе, о том, что папа Лев XIII намерен укрепить связи с католической общиной Англии, и что это может открыть новые возможности для Ватикана в Новом Свете.

Он упоминал о том, что Британия, несмотря на свою мощь, всё больше сталкивается с сопротивлением со стороны США, и что Ватикан должен оказаться готов предложить свою руку помощи тем, кто разделяет его интересы.

Кардинал также писал о том, что молодой де ла Барра или де Ланда, как он теперь называл его, может стать ключевой фигурой в этой игре, если ему удастся сохранить контроль над майя. Он просил падре продолжать наблюдать за Эрнесто, поддерживать его и направлять, потому что его влияние на Юкатане может оказаться более ценным, чем любой другой ресурс, которым сейчас располагает церковь.

Падре отложил письмо и долго сидел, задумчиво глядя в окно. Мысли его были заняты не столько кардиналом, сколько тем, что лежало за пределами его кельи, там, где поля хенекена встречались с джунглями, и где его сын, не зная о своём происхождении, воевал с врагами и защищал тех, кого выбрал своей семьёй. Он чувствовал, как внутри у него закипает смесь гордости и страха: гордости за то, кем стал Эрнесто, и страха за то, что этот путь может оказаться слишком коротким.

Он перечитал письмо ещё раз, останавливаясь на строках о Британии и Ватикане. Кардинал прав: если Эрнесто сможет удержать власть, если майя признают его вождём, то это даст церкви влияние, о котором она не могла мечтать десятилетия. Но для этого нужно, чтобы Эрнесто не только выжил, но и согласился на роль, которую ему уготовили.

Падре медленно поднялся, подошёл к распятию, висящему на стене, и опустился на колени. Он долго молился, прося у Бога мудрости и силы для сына. Затем он встал, взял перо и начал писать ответ кардиналу. Он писал о том, что согласен с его планами, что станет наблюдать за Эрнесто, направлять его, когда это окажется возможным.

Он писал о своей вере в то, что церковь и майя смогут найти общий язык, если возникнет тот, кто сможет связать эти два мира. И он просил кардинала помнить о том, что Эрнесто не просто инструмент в руках Ватикана. Он человек, который имеет право на свой выбор. А в конце письма добавил, что Эрнесто сейчас потерял последние земли собственной асьенды из-за американских промышленников и не имеет достаточно средств для ведения самостоятельной борьбы, обходясь тем, что у него есть. И в связи с этим нужна финансовая и политическая помощь в приобретении, как определённого влияния, так и оружия.

Закончив письмо, падре запечатал его и отложил в сторону. За окном уже начинался закат, и лучи солнца ложились на его лицо, словно благословляя на новый путь, который должен был привести его сына к свету или к ещё более глубокой тьме.

* * *

Фрэнк Лесли вновь перечитал записку Джорджа Каннингема, которая гласила: «Мистер Лесли, вы забыли одну важную деталь. Встретимся завтра в полдень в „Дельмонико“. Не опаздывайте. Ваш друг».

Он сидел в своей комнате, сжимая листок бумаги так сильно, что пальцы побелели. Записка лежала на столе уже несколько часов, но он не мог оторвать от неё взгляда. Слова плыли перед глазами, и в каждом из них ему чудился скрытый смысл, который он не мог разгадать. «Вы забыли одну важную деталь». Что за деталь? Неужели он что-то упустил в разговоре с Каннингемом? Или это просто уловка, чтобы заманить его в ловушку?

Фрэнк провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами кожа горит от напряжения. Он уже сто раз за день перечитал записку, но в ней не обнаружил ничего, кроме вежливого приглашения и тени угрозы, которая скрывалась за словами «Ваш друг». Он знал, что Каннингем не являлся его другом. Он охотник, который сейчас надел маску благожелательности. И всё же Фрэнк понимал: он не может отказаться от встречи. Если он не придёт, Каннингем придёт сам, и тогда всё окажется гораздо хуже.

Он встал, подошёл к окну и выглянул на улицу. Нью-Йорк жил своей обычной жизнь: по улице двигались экипажи, шли прохожие, раздавались крики разносчиков. Всё оставалось таким же, как всегда, и в то же время всё казалось чужим, словно он смотрел на город через стекло, которое отделяло его от реальности. Он подумал о том, что мог бы просто исчезнуть, взять деньги, сесть на пароход и уехать куда-нибудь подальше. Но он знал, что это бесполезно, и Каннингем найдёт его, где бы он ни оказался.

«Ладно, — подумал он, — будь что будет».

Дождавшись нужного часа, Фрэнк оделся тщательнее, чем обычно, и ровно в полдень стоял у входа в «Дельмонико». Ресторан являлся одним из самых фешенебельных в городе, и его интерьеры из белого мрамора, огромных зеркал, хрусталя, искрящегося в свете солнца и свечей, наводили на Фрэнка почти благоговейный страх. Он прошёл внутрь, и метрдотель, мельком взглянув на него, указал на отдельный кабинет в конце зала.

Каннингем уже ждал его, сидя за столом с бокалом сухого крепкого хереса. Он поднялся, когда Фрэнк вошёл, и жестом пригласил его сесть.

— Вы пунктуальны, мистер Лесли, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Это очень хорошее качество.

— Я не люблю опаздывать, — ответил Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него всё дрожало.

— Что ж, тогда перейдём к делу, — Каннингем откинулся на спинку стула и посмотрел на Фрэнка с той же холодной проницательностью, которую тот уже успел запомнить. — Вы, наверное, думаете, зачем я вас позвал?

— Да, — признался Фрэнк, чувствуя, как слова даются ему с трудом, — и я хотел бы знать, что за «важную деталь» я забыл.

Каннингем усмехнулся, и в его усмешке скользнула та особенная холодная ирония, которая уже начала действовать Фрэнку на нервы. Он протянул Фрэнку меню, тяжёлую, обтянутую кожей книжку с золотым тиснением, которая пахла дорогим деревом и деньгами.

— Закажите себе что-нибудь, — сказал он, и голос его звучал почти ласково. — Здесь прекрасная винная карта и очень хороший выбор первых блюд. Побалуйте себя, ведь вы ещё не успели потратить деньги, что я вам презентовал вчера вечером?

Фрэнк буквально выхватил из рук англичанина картонную книжку с напечатанным меню, но не успел её просмотреть, как получил следующий вопрос, который застал его врасплох.

— Вы предпочитаете виски и гамбургеры, мой друг?

— Да, — вырвалось у Фрэнка, но он тут же поправился, чувствуя, что попал в ловушку, — то есть, нет.

Англичанин усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра насмешливого любопытства.

— Поясните свой ответ, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Что да, а что нет?

— Ваши деньги я не успел потратить, — сказал Фрэнк, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — А предпочитаю я текилу, а не виски.

— Теперь понятно, — ответил Каннингем, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Вы — человек простых удовольствий, мистер Лесли. Это похвально. Но скажите мне, — он наклонился вперёд, и его голос стал звучать тише, почти интимно, — вы действительно думаете, что ваша связь с мексиканцем останется тайной? Или вы надеетесь, что он вернётся и спасёт вас?

Фрэнк почувствовал, как холодок пробегает по спине. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он сжал меню так сильно, что пальцы побелели.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно.

— Ну конечно, — усмехнулся Каннингем. — Вы просто случайно встретили человека, который убил одного из самых влиятельных людей в стране, случайно вложили его деньги в акции и случайно заработали состояние. И теперь вы сидите здесь, в «Дельмонико», и делаете вид, что совсем ничего не понимаете.

Он замолчал, давая словам осесть. Затем продолжил.

— Вы думаете, я не знаю, что вы солгали мне вчера? Что вы скрыли важную деталь?

— Какую деталь? — вырвалось у Фрэнка, и в его голосе послышалось отчаяние.

Каннингем откинулся на спинку стула, и его глаза стали холодными, как сталь.

— Вы забыли сказать, что ваш мексиканец не просто убийца. Он довольно хороший наёмник, работающий на… на того, кто имеет весьма амбициозные планы на Юкатане. Вы знали об этом, мистер Лесли, или это для вас новость?

Фрэнк сглотнул. Он знал, что этот момент настанет, но всё равно оказался не готов. Его руки дрожали, и он чувствовал, как текила, которую он собирался заказать, уже не видится ему такой привлекательной. В горле защипало, и он провёл языком по пересохшим губам, пытаясь собраться с мыслями. Ресторан «Дельмонико» казался ему сейчас не местом роскоши, а клеткой, из которой нет выхода. Мраморные колонны, хрустальные люстры, шелест дорогих тканей — всё это давило на него, напоминая, что он здесь чужой, что он всего лишь пешка в сложной игре.

— Я не знаю, — выдавил он наконец, и голос его прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Мексиканец никогда не говорил о том, на кого он работает. Он вообще ничего не рассказывал о себе. Я знаю только, что у него есть какая-то асьенда на Юкатане, которую он пытался защитить, и что его настоящее имя — Эрнесто.

Он замолчал, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом. Он уже понимал, что сказал слишком много, и теперь боялся, что Каннингем начнёт задавать вопросы, на которые у него нет ответов. Сердце колотилось где-то в горле, и он слышал, как кровь гулко стучит в ушах.

Каннингем долго смотрел на него, затем медленно кивнул, и в его глазах мелькнул холодный интерес.

— Откуда вы знаете его настоящее имя, мистер Лесли?

Фрэнк почувствовал, как внутри всё сжалось. Он понимал, что этот вопрос неизбежен, но всё равно оказался не готов к нему. Его пальцы дрожали, и он судорожно сжал край стола, стараясь унять дрожь.

— Я работал на Эванса, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос его сорвался, — он поручил мне найти людей, которые могли бы устранить этого мексиканца. Тогда я узнал его имя и то, что он являлся владельцем асьенды на Юкатане и воевал против индейцев-крусоб. Я не знаю, зачем Эвансу понадобилось его убирать, но я знаю, что это не удалось. И что Эрнесто, или как там его, ушёл в джунгли и пропал. А потом он появился в Нью-Йорке и.… вы знаете, что произошло дальше.

Фрэнк вытер пот со лба и посмотрел на Каннингема с отчаянием в глазах. Он знал, что это признание может стать его смертным приговором, но он также знал, что, если он продолжит врать, Каннингем выведет его на чистую воду.

— Я больше ничего не знаю, — сказал он. — Клянусь. Я просто искал убийц, чтобы получить деньги, а потом оказался в центре этой истории. Всё, что я знаю, — это его имя, борьбу Эванса за земли его асьенды и то, что он ушёл в джунгли. Всё остальное лишь мои догадки.

Каннингем откинулся на спинку кресла и долго смотрел на Фрэнка, словно взвешивая каждое его слово. Затем он медленно кивнул и произнес.

— Раз вы назвали его имя, значит, знаете и его фамилию, а также название его асьенды. Не надо останавливаться на полпути, вы уже рассказали достаточно для того, чтобы я вам поверил, и в тоже время не дали ни единого шанса остаться этому мексиканцу инкогнито. Так договаривайте, вы всё равно уже на самом дне, и возможно, получите работу, которая скрасит ваши жалкие дни и даст лишнюю сотню долларов на жизнь. А жизнь вы очень любите, не так ли?

— Его зовут Эрнесто де ла Барра.

— Это точно?

— Да.

— Асьенда?

— Название я точно не помню, — покачал головой Лесли, — давно было, и название мексиканское, поэтому я его забыл, кажется, что-то связанное с комарами.

— С комарами? Гм, допустим. Хорошо, этого достаточно, мистер Лесли, — сказал он. — Вы дали мне то, что я хотел, и теперь я знаю, примерно, кто он и где его искать. Вы отработали свои пятьсот долларов, не до конца, конечно, так что, платите за ужин вы.

Фрэнк почувствовал, как внутри него возникает облегчение, но оно тут же сменилось страхом. Он хорошо понимал, что этот человек не отпустит его вот так, по доброте душевной. Ха. Теперь он должен быть готов к тому, что его жизнь больше не принадлежит ему.

— Спасибо, — прошептал он, поднимаясь. — Я.… я больше не хочу иметь с этим дела.

Каннингем усмехнулся, и в его усмешке скользнула холодная ирония, та самая, которая заставляла Фрэнка чувствовать себя мухой, попавшей в липкую паутину. Он медленно откинулся на спинку стула, взял бокал, но не пил, а лишь внимательно смотрел на Фрэнка поверх хрустального края, наслаждаясь его замешательством.

— Вы не имеете с этим дела, мистер Лесли, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти ласково, но в этой приторной ласковости казалось больше угрозы, чем в любом крике. — Вы уже в этом деле, и вы в нём по самую шею. Сядьте, закажите себе еду, выпейте хорошего вина и расслабьтесь. Вы успешно прошли очередной этап своей жизни, при этом остались в живых и, что самое главное, при деньгах.

Он замолчал, давая словам осесть в сознании Фрэнка, и тот чувствовал, как каждое слово врезается в его тело, как гвозди в крышку гроба. Затем Каннингем наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого только острее.

— Но, если я узнаю, что вы что-то скрыли, я вернусь. И тогда наша следующая встреча окажется не такой приятной. Я даже не стану делать это сам, я просто скажу своему помощнику, чтобы он произвел один анонимный звонок в полицию, и за вами придут. Но поверьте, это будет для вас наилучшим выходом. Наихудший вы и сами понимаете: долгая, медленная, мучительная смерть, которая настигнет вас в самом неожиданном месте. Лёгкой смерти не обещаю. Так что, добро пожаловать к…. нам…., журналист жёлтой прессы, Фрэнк Лесли.

Он откинулся на спинку кресла, и в это мгновение подошёл официант, бесшумный и предупредительный, как тень. Он поставил перед Каннингемом заказ — новый бокал вина и тарелку с нарезанными фруктами, которые лежали аккуратными ломтиками, словно произведение искусства. Каннингем взял бокал, поднёс его к свету, полюбовался игрой тяжёлых жёлтых бликов тёмного хереса и стал отпивать напиток мелкими глоточками, давая Лесли время осознать своё положение.

Фрэнк сидел напротив, чувствуя, как его руки дрожат, а пот ручьями стекает по спине, пропитывая рубашку. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на Каннингема, который с невозмутимым видом откусывал кусочек от фрукта, и чувствовал, как внутри него закипает смесь страха, ярости и отчаяния. Он ненавидел этого человека и боялся его, но он также знал, что этот человек — его единственный шанс выжить.

Наконец Каннингем поставил бокал на стол и поднялся, одёргивая сюртук.

— Что же, — сказал он, и в его голосе послышалась та особенная английская невозмутимость, которая, казалось, никогда не покидала его, — оставляю вас наедине с собой и вашим роскошным ужином. Наслаждайтесь, мистер Лесли. Вы заработали это право, хотя бы на сегодня. Но помните: я всегда рядом. Если я понадоблюсь, вы можете оставить записку бармену этого ресторана, если вы понадобитесь мне, то вас найдут. Не теряйтесь, Лесли, это пойдёт вам только во благо.

Он поднялся, кивнул Фрэнку и направился к выходу, оставляя его одного в шикарном интерьере ресторана. Лесли, глядя на свет люстр, на золото и хрусталь, чувствовал, как всё это великолепие давит на него, как клетка. Голова шла кругом, и мысли путались.

Он взял бокал вина, который официант поставил перед ним, залпом выпил все содержимое, но оно не принесло облегчения. Тогда он взял заказанную текилу и выпил её до дна, чувствуя, как жар разливается по телу, но не согревает. Он оглянулся на зал, где люди продолжали есть, пить, смеяться, не подозревая о драме, которая разыгралась за соседним столиком.

Фрэнк посмотрел на пустой стул, где сидел Каннингем, и понял: он только что продал не только идальго, он продал себя. Теперь его жизнь больше не принадлежала ему. Он стал лишь пешкой в чужой игре, и единственное, что ему оставалось — это играть до конца и надеяться, что он переживёт эту партию.