Ночью мне стало душно, потянуло на свежий воздух. Я чиркнула спичкой — часы стояли, но, должно быть, время ушло далеко за полночь. Петя Роксанов и начальник тыла Филатов спокойно спали за перегородкой. Я тихонько обулась, влезла в свою огромную шинель и вышла из землянки. Было очень темно. Ни одной звезды на небе. Ни одного огонька на земле. А холод-то какой!.. Слышно было, как лошадь жевала в темноте и где-то за лесом гудел немецкий самолет.

Вдруг я услышала голос. Это ездовой Михайлов, лежа на умятой хвое, спросил меня:

— Погулять вышла, Наташа?

— Да. Душно у нас.

— С непривычки. Погоди, привыкнешь.

— А вам тут не холодно? — спросила я.

Он усмехнулся:

— Конечно, на печи теплее. Да не время на печи лежать.

— Почему не спите? Вы дежурный?

— Не-е… Думы-думушки…

— О чем же?

Михайлов не ответил.

— Наверно, о доме? — спросила я. — О жене, детях?.. О колхозе своем?

— Нет.

— О чем же, все-таки?

— О тебе думаю.

Я насторожилась.

— О таких девушках думаю, которые на войну пошли.

— Ну?!. Не одобряете?

— Почему же?.. Хорошо. Хоть и жалко вас.

— Вы хотите сказать, что и без нас управятся?

— Нет, без вас не управимся. Я по полкам ездил, насмотрелся… В санчастях девушки, в хозкомандах, в связи. И такие горячие, старательные, из кожи лезут, на всякую трудность готовы… Как вас не полюбить?

— В машинистки я случайно попала, — сказала я вдруг. Мне неловко, что на войне у меня такое сугубо мирное занятие. — Потому что я на машинке умею. У нас дома своя машинка есть. Я бы хотела в снайперы или в разведку. Но начальник тыла ни за что не отпускает.

— А у меня дочка в санинструкторы пошла, — сказал Михайлов.

— Здесь?.. В нашем медсанбате?

— Нет. Совсем на другой фронт попала. Давно от нее весточки нет, и домой в деревню не пишет. Вот я и думаю: как она там?..

Вдруг случилось что-то непонятное: высоко в небе внезапно вспыхнула яркая-яркая лампа. От неожиданности я даже метнулась в сторону.

— Стой на месте, — приказал Михайлов. — Кто не двигается, тот сверху незаметен.

— Что это? — спросила я.

— Осветительная ракета на парашюте. Слышишь, самолет кружит, высматривает…

Я с удивлением смотрела на висящую в темном небе ослепительную лампу. Березовый лес показался мне редким и прозрачным. Теперь видны были покрытые брезентом грузовики и повозки, лошади, шалаши, горбатые выступы землянок…

— Он нас, наверно, как на ладони видит, — тихо сказала я.

— Вряд ли… В лесу не разглядишь…

Страшно было стоять под лампой, хотелось спрятаться в землянку, но мне сказано было стоять, и я стояла.

Раздался громкий стук пулемета, я не вытерпела и бросилась на землю. Немецкий самолет бил сверху частыми короткими очередями.

— Наколол… наколол, все-таки… — озабоченно сказал Михайлов.

— Что?.. Что наколол?.. — спросила я не понимая.

— Расположение наше, вот что наколол, — ответил Михайлов. — Беги в землянку, дочка!

Я кубарем скатилась вниз по ступенькам и остановилась на пороге. Никогда раньше я не слышала таких громких и близких выстрелов. Но вдруг все умолкло. В глубине землянки было слышно шумное дыхание спящих. Я постояла с минуту, прошла в свою каморку и, не снимая сапог и шинели, присела на койку. В оконце был виден свет от небесной лампы. Я сидела и настороженно ждала, когда она потухнет. Ой, какая трусиха!.. А еще хотела в разведку… Лампа продолжала гореть, и свет в окне не уменьшался. Я склонилась головой к подушке и закрыла глаза.