Глава 1. Пятница 13

Если бы невезение можно было монетизировать, Варвара Тихоновна Скворцова уже давно бы купила небольшой остров в Тихом океане и забыла о существовании человечества. Но вселенная предпочитала расплачиваться с ней исключительно битыми зеркалами, просроченными продуктами и удивительной способностью оказываться в эпицентре локальных, но очень обидных апокалипсисов. Её жизнь была не просто чёрной полосой. Это была зебра, у которой белые полоски кто-то старательно закрасил мазутом, а сверху присыпал биоразлагаемым конфетти из счетов за коммуналку.

Сегодня Варе исполнилось двадцать семь. Дата, по её собственному глубокому убеждению, совершенно идиотская. Не восемнадцать, когда ещё есть иллюзия надежды, и не пятьдесят, когда на неудачи уже можно благородно махнуть рукой, списав всё на возраст. Двадцать семь — это возраст, когда вселенная смотрит на тебя с особенным, садистским прищуром и говорит: «Ну что, подруга, всё ещё веришь в чудеса? А давай проверим твой запас прочности на излом?»

Проверка началась ровно в 7:03 утра. Именно в этот момент потолок в её съёмной квартире-студии в панельной девятиэтажке, ласково именуемой риелтором «уютным гнёздышком», решил проявить солидарность с её настроением и обвалиться. Не весь, конечно, вселенная не настолько щедра. Ровно тот кусок штукатурки, который находился аккуратно над её головой, пока она, закрыв глаза, пыталась медитировать под звуки соседского перфоратора. Медитация называлась «Я спокойна, у меня всё хорошо, я не убью соседа свёрнутой в трубочку йога-инструкцией».

Штукатурка, мокрая и холодная, шмякнулась ей прямо на лицо. Варя открыла глаза, уставилась в серый, покрытый темным пятном от воды потолок и произнесла.

— Ну, конечно. С днём рождения меня.

Она села на продавленном диване, стряхивая с волос белую крошку. В зеркале напротив отразилась девушка с бледным, чуть осунувшимся лицом, большими серыми глазами, в которых плескалась вселенская усталость пополам с иронией, и спутанными русыми волосами, сейчас напоминавшими гнездо птицы, пережившей ядерную зиму. Варя не была классической красавицей, но в ней чувствовалась какая-то цепкая, живучая привлекательность. Такая бывает у бездомных кошек, которые, несмотря на драное ухо и вечно голодный взгляд, умудряются выглядеть аристократичнее любого персидского чемпиона.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению, выковыривая из уха кусок штукатурки. — Подумаешь, потолок. В Африке, говорят, вообще крыш нет. Единение с природой и всё такое.

Её голос в пустой квартире прозвучал глухо. Студия представляла собой музей её личных катастроф. На покосившейся полке сиротливо ютился кактус, единственное растение, которое она ещё не успела угробить, и то лишь потому, что он был пластиковым. В углу стоял велотренажёр, превратившийся в вешалку для одежды после того, как при первой же попытке покрутить педали у него отвалилось сиденье.

Варя встала, с хрустом потянувшись, подошла к окну. Вид из окна был классический для спального района: ржавые гаражи, похожие на склепы для автомобилей-самоубийц, чахлый сквер, где даже бродячие собаки выглядели как делегация депрессивных философов, и серое, как старая промокашка, небо. Идеальный фон для начала нового года жизни.

Она открыла форточку, впуская в квартиру холодный майский воздух, пахнущий бензином и мокрым асфальтом и пододвинула старенький таз к месту, где капала вода. Где-то вдалеке тоскливо завывала сигнализация. День начинался как обычно. То есть отвратительно.

Её мобильник, лежащий на тумбочке, разразился жизнерадостной трелью. Звонила мама. Варя с сомнением посмотрела на экран. Разговор с мамой был отдельным видом спорта, к которому нужно было морально готовиться, как к заплыву в проруби. Она вздохнула и провела пальцем по экрану.

— Алло, мам.

— Варечка, с днём рождения, солнышко! — Голос матери звенел от искусственного оптимизма, как бубенчик на шее у кота, идущего на бойню. — Я тебя поздравляю, желаю тебе, доченька, чтобы этот год стал для тебя годом наконец-то наступившего счастья!

— Спасибо, мам. У меня тут штукатурка обсыпалась с потолка. Сосед , скорее всего, затопил.

В трубке повисла пауза, во время которой отчётливо слышалось, как на заднем плане папа комментирует что-то по телевизору голосом человека, давно потерявшего веру в человечество.

— Обсыпалась? — переспросила мама. — Ну, это... это к обновлению, наверное. Ты главное, Варечка, не расстраивайся. Ты эту квартиру всё равно не любила. А я тебе вот что еще звоню... К нам тут тётя Клава из Саратова приехала, и мы все вместе решили, что тебе нужно обязательно сходить к специалисту.

Варя устало прикрыла глаза. Начинается.

— К какому специалисту, мам? К психиатру? Я уже была, он сказал, что я абсолютно здорова, просто у меня «заниженный порог фрустрации из-за когнитивного диссонанса с реальностью». Что, по сути, означает: «Вас, Варвара, саму жизнь об стену приложила, и это нормально».

— Нет, что ты, какой психиатр! — Мама перешла на заговорщицкий шёпот. — Мы тут узнали про одну женщину... она сглазы снимает, венцы безбрачия рубит и порчу на неудачу выжигает свечами. Очень сильная! Тётя Клава говорит, она её соседку от астрального вампира вылечила.

— Мам, ты серьёзно? Астральный вампир? Может, это просто соседка-алкоголичка, которая деньги занимала и не отдавала?

— Ты всегда всё опошляешь! — Голос матери стал обиженным. — В тебе просто нет веры, Варя! Ты притягиваешь свои несчастья своим негативным мышлением! Вот скажи, почему у всех дочери как дочери, а у тебя вечно какие-то потолки падают, автобусы в тебя въезжают, кофе на белую блузку выливается? Это не может быть простым совпадением!

Варя грустно усмехнулась. Она и сама уже давно подозревала, что это не совпадение. Это был заговор. Заговор неодушевлённых предметов, сил природы и высших сущностей, которым, видимо, было очень скучно на том свете, и они выбрали её в качестве личного клоуна.

— Хорошо, мам, я подумаю над твоей бабкой-экстрасенсом. А теперь извини, мне нужно идти спасать свои вещи от потопа.

— Вот видишь, ты даже выслушать не хочешь! Поэтому у тебя всё так и плохо! — драматично воскликнула мама и бросила трубку.

Варя отшвырнула телефон на диван. «Поэтому у тебя всё так и плохо». Классика. Она подошла к тазу с водой и штукатуркой, который напоминал суп с меловым соусом, и, недолго думая, вылила его в унитаз. День рождения набирал обороты. По закону жанра, дальше должно было быть ещё хуже.

И, как всегда, закон жанра не подвёл.

Когда она, натянув джинсы и старую футболку спустилась в супермаркет за углом, чтобы купить себе хотя бы торт, её ждал новый сюрприз. Она пошла занимать очередь в кассу, держа в руках коробку с бисквитным недоразумением, щедро украшенным химическими розочками, как вдруг почувствовала, что пол под ней буквально уходит из-под ног. Нет, это было не землетрясение. Это у неё оторвалась подошва на правом ботинке. Кто-то наступил ей на пятку, держа ту самую злосчастную материю из резины. Разорвавшись с тихим, издевательским хлюпаньем она осталась лежать на кафельной плитке, в то время как сама Варя, потеряв равновесие, совершила короткий, но очень экспрессивный полёт в сторону стеллажа с алкоголем.

Результат был впечатляющим. Она не просто упала. Она снесла плечом пирамиду из бутылок дешёвого коньяка, которые с грохотом и звоном посыпались на пол, заливая всё вокруг коричневой, резко пахнущей жидкостью. Одна из бутылок разбилась прямо у неё под боком, и Варя инстинктивно выставила руку, чтобы не упасть лицом в осколки. Ладонь скользнула по стеклу, оставляя длинный, сразу начавший кровоточить порез.

— Да твою ж мать... — прошептала она, глядя на разгром и на свою руку.

Вокруг тут же собралась толпа. Кассирша, тучная женщина с причёской-бигуди, всплеснула руками. Охранник, пожилой мужчина с уставшим лицом, тяжело вздохнул и потянулся к рации, явно собираясь вызвать подкрепление.

— Девушка, вы что творите? — запричитала кассирша. — Вы знаете, сколько это стоит? Это же элитный алкоголь!

— Это «Три звездочки» за триста рублей, — прошипела Варя, пытаясь подняться, но осколок стекла предательски впился в её здоровую ладонь, заставляя снова рухнуть на колени прямо в лужу коньяка. — Какой он элитный? Им только стёкла мыть!

— Вы мне тут не хамите! — взвизгнула кассирша. — Я сейчас полицию вызову! Это умышленная порча имущества!

Варя медленно, очень медленно поднялась. Джинсы на коленях промокли насквозь, порезанная ладонь саднила, и вся она пахла как ликёро-водочный завод после вечеринки. Торт, разумеется, валялся на полу, превратившись в розово-белое месиво. Она молча достала из кармана кошелёк, отсчитала все наличные, которые у неё были, жалкие пять тысяч рублей, и положила их на стойку рядом с кассой.

— Здесь за всё, — тихо сказала она, не глядя ни на кого. — И за коньяк, и за торт, и за моральный ущерб от общения с вами.

И, прихрамывая на ботинке без подошвы, с высоко поднятой головой, с которой в буквальном смысле капал коньяк, она вышла из супермаркета. За спиной у неё причитала кассирша что-то о «сумасшедшей», а охранник, кряхтя, начал собирать осколки. Варя вышла на улицу, вдохнула прохладный воздух и почувствовала, как к горлу подкатывает истерический смех.

Двадцать семь лет. Двадцать семь лет непрерывного, концентрированного абсурда. Её жизнь была похожа на дешёвый ситком, который никто не смотрит, но съёмочная группа продолжает с упорством маньяка генерировать всё новые и новые дурацкие ситуации.

Она села на скамейку у подъезда, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Порезанная рука болела, ботинок хлюпал, а в голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: «Хватит. С меня хватит. Я не могу так больше». Вся её жизнь была чередой таких вот «мелких» катастроф. Она меняла города, работы, мужчин. Она пыталась «начать с чистого листа» столько раз, что эти листы уже можно было сдавать в макулатуру тоннами. Но каждый грёбаный раз всё заканчивалось одинаково. Фиаско. Фееричное и унизительное.

Она сидела и смотрела, как её кровь капает на асфальт, смешиваясь с грязью. И в этот момент, в момент абсолютного, вселенского отчаяния, в ней что-то щёлкнуло. Как будто лопнула какая-то пружина, которая до этого сжималась все двадцать семь лет. Это не было смирением. Это была холодная, расчётливая ярость. Ярость против судьбы, против Вселенной, против всего того дерьма, что на неё вылилось.

«Докажи, — сказала она сама себе. — Просто сделай что-нибудь, чтобы доказать, что ты можешь хоть что-то изменить. Не кардинально. Плевать на глобальные перемены. Просто что-то, что будет твоим, а не подарком от идиотской судьбы. Что-то, что ты сможешь контролировать».

И ответ пришёл сам собой. Из глубин подсознания, из детских снов и подростковых грёз о свободе. Мотоцикл. Она всегда хотела мотоцикл. Не эту пластиковую скутеришку, на которой разъезжают курьеры, а настоящий, взрослый, железный мотоцикл. Чтобы ветер в лицо, чтобы рёв мотора, чтобы уехать куда глаза глядят, и чтобы никто не смел ей указывать. Эта мечта всегда казалась ей глупой, несбыточной. В её-то жизни? С её-то везением? Да она убьётся в первый же день.

«А может, и нет? — прошептал внутренний голос. — Может, именно в этом и есть суть? Сделать то, чего Вселенная от тебя не ждёт? Показать ей кукиш?»

Она решительно достала телефон. На экране тут же высветилось новое уведомление: «Ваш счёт заблокирован. Подозрительная активность. Пожалуйста, обратитесь в отделение банка». Варя горько усмехнулась. Даже тут. Но её уже было не остановить. У неё была заначка. Маленькая, на самый чёрный день. И этот день настал.

К вечеру того же дня, после трёх часов блужданий по сайтам объявлений, споров с мошенниками и одного крайне неприятного разговора с бывшим владельцем, который пытался продать ей откровенную груду металлолома, она нашла Его.

Объявление гласило: «Мотоцикл Урал. Требует ремонта. Возможен торг. Отдам в хорошие руки». На фотографии был Он. Древний, краска цвета «детская неожиданность» облупилась, обнажая серый грунт и бурые пятна коррозии. Но была в нём какая-то суровая, брутальная мощь. И коляска. Коляска была идеальна. Кто-то, видимо, в порыве творческого помешательства, разрисовал её гигантскими, несуразными до колик в животе, ярко-жёлтыми ромашками. Эти ромашки, намалёванные, казалось, масляной краской прямо поверх ржавчины, смотрелись настолько дико и неуместно, настолько выбивались из всей этой ржавой, постапокалиптической эстетики, что Варя влюбилась.

Она влюбилась с первого взгляда в этот трёхколёсный символ абсурда. Это был не просто мотоцикл. Это был её портрет в полный рост. Ржавый снаружи, с дурацкими цветочками, но всё ещё способный, теоретически, ездить. Она позвонила по номеру. Трубку взял хриплый мужской голос.

— Алло, я по объявлению. Мотоцикл «Урал» . Ещё продаёте?

— Продаю, красавица, — прохрипел голос. — Стоит, ждёт именно тебя. Я как чуял.

Это прозвучало зловеще, но Варя уже приняла решение.

Встреча состоялась в гаражах, на самой окраине города. Место было безлюдное, мрачное, пахло сыростью и железом. Продавцом оказался сморщенный, похожий на сушёного кузнечика старик с невероятно живыми, хитрыми глазами. Он стоял, опершись на костыль, и курил вонючую папиросу.

— Ну, смотри, — сказал он, кивая на ржавое чудовище, стоящее у стены. — Зверь-машина. Правда, характер у него — не дай бог. Но если приручишь, вернее друга не найдёшь.

Варя обошла мотоцикл по кругу. Вживую он выглядел ещё более пугающе и ещё более прекрасно. Это была смесь стимпанка, безумия и колхозного тюнинга. К одной из ромашек на коляске кто-то приделал пластмассовый глаз от мягкой игрушки, и теперь цветок таращился на мир с выражением вселенского ужаса. Варя почувствовала с этим мотоциклом глубинную, почти мистическую связь.

— Заводится? — спросила она.

— Должен, — уклончиво ответил старик. — Я на нём ещё в девяносто восьмом ездил. Потом в гараж поставил, законсервировал. С тех пор стоит. Но агрегат надёжный, советский. Не то что нынешние пластиковые пукалки. С ним главное подход найти. И не бояться.

— Я ничего не боюсь, — соврала Варя. — Сколько?