Скандальное дело об убийстве в доме австрийского посла было поручено следственному приставу Аркадию Утицыну. На следующий же день Аркадий Филимонович явился в участок ровно в девять утра, настроенный раскрыть это ужасное преступление в кратчайшие сроки.

Утицын вполне оправдывал свою фамилию, ибо нос имел уточкой и во всем облике его, несмотря на сравнительную молодость, обнаруживалось что-то утиное. Небольшой животик, жидкий рыжеватый кок на голове, круглые, чуть выпученные глаза, походка вразвалочку – все это наводило на мысли об утке, которая, как знают все петербургские, а паче того московские помещики, особенно хороша с черносливом.

Если бы рядом оказался французский естествоиспытатель Жан Батист Ламарк, ему пришлось бы пересмотреть свою теорию о происхождении человека от обезьяны. Некоторые подданные русского царя, особенно мещанского и крестьянского сословий, возможно, и происходили от разных сортов обезьян, но Аркадий Филимонович очевидным предком своим имел утку, в крайнем случае – гусака.

Сходство это за собой он знал, поскольку уткой его дразнили сызмальства, но не обижался слишком уж сильно, полагая, что, во-первых, утка – зверь полезный и даже летающий, во-вторых, внешнее родство с уткой на деловых качествах человека никак не сказывается. И действительно, кто бы и когда доверил простой утке дело, вызвавшее массу слухов и кривотолков среди аристократической публики?

Так или иначе, убийство следовало раскрыть не только по служебной необходимости, но и по личной. Утицын, на его взгляд, задержался в титулярных советниках и всем сердцем желал повышения. А для повышения, как известно, надобно отличиться в глазах начальства, притом особенным образом. Не то чтобы нашего пристава обходили чинами и наградами, но в последнее время обстоятельства его изрядно переменились. Раньше ему вполне хватало жалованья, однако недавно у сестры Аркадия Филимоновича выяснилась болезнь легких.

– Что же это такое, доктор? – спросил он у старого врача, пришедшего осматривать сестру пристава – некрасивую стареющую барышню с бледным лицом, которая, отвернувшись к стене, тихо кашляла на своей постели, стараясь не обеспокоить как-нибудь беседующих.

– Дела неважные, очевидно чахотка, – отвечал доктор, укладывая в свой саквояж стетоскоп, которым только что исследовал чахлую грудь мадемуазель Утицыной. – Болезнь, как вы, наверное, знаете, плохая и крайне опасная.

– Но, верно, есть же какие-то капли? – спросил Аркадий Филимонович, с надеждой глядя на врача.

Тот поморщился, но все-таки кивнул. Капли, разумеется, есть, он их выпишет барышне, но уповать на них особенно не стоит.

– Не стоит? – Голос Утицына дрогнул. – Но как же тогда быть?

Доктор хмуро постучал пальцами по саквояжу.

– Как быть, говорите? Ну, для начала переехать на природу. Каменные дома и гнилой болотный воздух Петербурга – погибель для больных легких. Есть у вас какое-нибудь поместье?

– Помилуйте, доктор, какое поместье? – растерялся пристав. – Семейство у нас мещанское, средства ограничены…

– Да, я понимаю, – доктор снова поморщился, – ну, так надо, значит, снять дом в деревне, лучше поближе к сосновому лесу. А еще лучше – на теплое море летом хотя бы месяца на три.

Лицо у Аркадия Филимоновича вытянулось. На три месяца на море – сколько же это выйдет? Если брать, скажем, нумер самый скромный, по пятьдесят копеек в сутки, да еще на питание положим, да все это умножить на девяносто…

– Да, питание, – перебил его доктор. – Очень важно, чтобы питание было обильным и хорошим. Мясо, рыба, фрукты, свежая молочная пища – всего должно быть в достатке. Фрутти ди марэ[1] тоже годятся, в них много полезного.

Утицын иностранных языков не знал и что такое фрутти ди марэ, не понял, а спрашивать не осмелился, с тоскою глядел на доктора. Тот тем временем увлекся и говорил не останавливаясь.

– Важно не забывать про моцион[2], – тугой ревматический палец доктора отстукивал рекомендации прямо по крышке стола, – свежий воздух, и ни в коем случае не утруждаться сверх меры, напротив того – больше отдыхать.

Он бросил недовольный взгляд на сестру пристава, которая смутилась от этого и, лежа в кровати, робко потянула одеяло вверх, до самого подбородка.

– Четвертое, – продолжил эскулап, – никаких корсетов, чтобы грудь дышала свободно.

– Как же, господин доктор, – робко пытался возразить Утицын, – она ведь барышня, ей хочется быть красивой. Да и жениха надо искать.

– Если так пойдет дальше, вы жениха себе на том свете сыщете, – отрезал доктор. Он снова ожег барышню взглядом и спросил строго: – Романы сентиментальные, стишки чувствительные почитываем?

– Да-с, – чуть слышно прошептала сестра и совсем законфузилась.

– Выбросить к чертовой бабушке, – грозно велел старый гиппократ. – Чтение сентиментальной чепухи производит ипохондрию, а ипохондрия – отец и мать всех болезней, в особенности же – чахотки.

Взяв гонорарий, он откланялся и пошел вон, сопровождаемый огорченным Утицыным. Выйдя из комнаты, доктор остановился, снял с носа и протер пенсне. Стало видно, какой это уже немолодой и усталый человек, которому, пожалуй, самому бы не мешало поехать куда-нибудь на море полечиться.

– И вот еще что, – сказал доктор, вздымая на нос пенсне, – наукой, разумеется, не доказано, но мой собственный опыт говорит, что болезнь эта может быть заразной. Потому остерегайтесь подходить к барышне слишком близко и чаще проветривайте помещение.

С этими словами он покинул дом Утицыных. Пристав вернулся в комнату сестры. Та сидела на постели и утирала глаза платочком, видно плакала – и когда только успела! Утицыну сделалось необыкновенно горько: сестра была единственным близким ему человеком и вот теперь, кажется, судьбы-мойры готовы были произнести над ней свой приговор. Однако нельзя было падать духом, надо было сражаться изо всех сил. И, главное, вести себя так, чтобы сестра ни о чем не догадалась.

– Ну, ничего, ничего, сейчас купим капельки – и все будет в порядке, – нарочито небрежно проговорил Аркадий Филимонович.

Сестра подняла глаза, поглядела на него виновато, прошептала:

– Простите, братец, одни вам от меня беспокойства…

На щеках у нее выступил болезненный румянец, и сердце Утицына сжалось. Он любил сестру, жалел ее, и от слов доктора ему на сердце лег тяжелый камень. Но сетовать на судьбу – дело бессмысленное, судьба любит энергичных и предприимчивых. Следовательно, пора ему, Утицыну, становиться коллежским асессором, тогда уж денег им с сестрой хватит и на море, и на домик в деревне… Значит, главное теперь – побыстрее раскрыть нынешнее убийство.

Так он думал, сидя за столом в своем кабинете и поглядывая на надворного советника Аминина, который с удобством расположился в потертом коричневом кресле, отставленном в дальний угол.

Феликс Васильевич Аминин не был начальником Утицына, как мог подумать случайный посетитель. Это был тот самый высокий господин в бакенбардах и с ямочкой на подбородке, который на маскараде проявил похвальную распорядительность и первым велел ничего не трогать на месте преступления, дабы не лишиться случайным образом улик.

Надворный советник, приехавший из Москвы в Петербург по казенному делу, состоял в службе Московской судебной палаты. Оказавшись в доме Фикельмонов, он неожиданно для себя стал свидетелем преступления и сам выразил желание дать все необходимые по делу показания. Строго говоря, самого убийства он не видел, однако собеседник оказался интересный, с острым взглядом, хорошей памятью и пониманием сути разыскной службы. Как-то так вышло, что Утицын, разговорившись, сам пересказал ему все, известное по делу на тот момент.

Убитая Анна Тимофеевна Измалкова, тридцати семи лет от роду, была женой Афанасия Ивановича Измалкова из старинного, но обедневшего дворянского рода. Старик с обезумевшим взглядом и ножом в руке и был ее муж Измалков, молодой человек с румянцем на лице – их сын Георгий Афанасьевич. Пристав полагал, что убийство случилось из ревности: покойная была неверна мужу.

Предполагаемого убийцу уже допросили, но он был не в себе и сказать ничего не мог – помутнение рассудка. От сына убитой на допросе толку тоже было мало: он то впадал в буйство, то становился мрачен, и выдавить из него слово казалось делом почти невозможным.

– В буйство, вы говорите? – задумчиво переспросил Аминин. – Это странно, не находите?

– Что же странного: нервное расстройство – вот вам и последствия, – пожал плечами Утицын.

Аминин поморщился. Нервное расстройство – дело известное, однако скорее было бы ждать тут печали и уныния, а юноша ведет себя как буйнопомешанный. Утицын обладал хватким умом и сразу понял, куда гнет судейский.

– Вы полагаете, Георгий Афанасьевич помешался и убил свою собственную мать? Но как же нож оказался в руке его отца?

– Я покуда ничего не полагаю, – мягко отвечал Аминин, – пока еще рано что-то полагать. Я лишь обращаю внимание на некоторые странности. А впрочем, может быть, вы и правы, и ничего тут особенного нет. Позвольте полюбопытствовать, какова же ваша картина преступления?

– Я почти убежден, что убийство из ревности, – повторил Утицын осторожно. – Я допросил…

Тут он осекся, сообразив, что гость его, хоть и судейский, и надворный советник, однако же проходит по другому ведомству, пусть и родственному; и это не говоря уже о том, что прибыл из Москвы. Да и, между нами, незачем господину Аминину знать все детали. Тем более что расследование еще не завершено и повернуть может в любую сторону.

– Итак, вы сказали, что допросили. – Аминин глядел на него внимательными серыми глазами. – Так кого же именно вы допросили и что удалось вам узнать?

Аркадий Филимонович смотрел на надворного советника в некотором затруднении. Перед ним сидел человек еще довольно молодой, но, судя по повадке, настоящий русский барин. В голосе его и во всей манере видна была мягкость и благорасположение к собеседнику. Ровный и любезный тон ясно говорил, что перед приставом – человек родовитый, а не какой-нибудь выскочка из числа вчерашних купчишек. Несмотря на мещанское свое происхождение и невысокий чин Утицын не чувствовал себя рядом с Амининым сколько-нибудь принужденным или униженным.

Кроме изысканных манер, Аминин отличался еще и особенной среднерусской красотой: прямой нос, густые темно-каштановые волосы, серые глаза, высокие скулы и ямочка на подбородке. Ах, эта ямочка – верно, многим барышням вскружила она голову! Да еще и одет щегольски: белая горностаевая шуба, и на шубе этой – белоснежный сияющий воротник. Да не просто воротник, а цельной шкуркой горностая, да так еще, что с одной стороны хвост, а с другой – мордочка вместе с глазами. Ну, глаза, ясное дело, не настоящие, бусины вставили, но все равно, так эта шуба на Утицына подействовала, что глядел он на нее не отрываясь. И даже в какой-то миг причудилось, что воротник на шубе взял и подмигнул ему глазом-бусиной с белой мордочки. Ну, уж этого, конечно, вовсе быть не могло, не умеет воротник мигать, это, верно, от переутомления ему померещилось – вчера ведь до утра почти работал не покладая рук.

Ах, если бы ему такую шубу, уж он бы, размечтался Утицын… А впрочем, что бы он тогда? И что бы такая шуба переменила в его жизни? Дворянским достоинством, что ли, пожаловал бы его за шубу государь император? Не-ет, ему бы не шубу, ему бы должность хорошую, чин, а лучше всего этого – денег. Вот тогда без всяких препятствий смог бы он вылечить сестру – и на море бы отвез, и домик в деревне снял, и прочее остальное.

Тут Утицын спохватился и вынырнул из неясных мечтаний. Надворный советник все еще ждал, что он скажет, и, чтобы не вышло грубости, требовалось что-то ему ответить.

– Допросил я… кое-кого, – ловко вывернулся Утицын и, довольный собой, продолжал: – Два свидетеля сообщили, что Измалков ревновал жену, которая была младше его на тринадцать лет.

– Ну, во-первых, от ревности до убийства – дистанция огромного размера, – резонно возразил Аминин. – Ревнивцев у нас – пруд пруди, но убийств из ревности – по пальцам сосчитать можно. Во-вторых, если все-таки решил он убить, почему сделал это на глазах у всех, а не выбрал укромного места?

Этот вопрос пристав задавал и сам себе, так что ответ был у него готов. Возможно, Анна Тимофеевна скрыла от мужа, куда именно едет. Тут и появился некий доброжелатель, сказавший мужу, что жена его поехала в маскарад на встречу с любовником. У Измалкова от ревности вскипела кровь, он пришел в неистовство и бросился в дом Фикельмонов, где и убил свою благоверную…

– И нож с собой из дому захватил? – неожиданно перебил надворный советник.

Сбитый с толку, Аркадий Филимонович умолк и растерянно посмотрел на Аминина.

– Из дому? – повторил он. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что если Измалков выбежал из дому, не помня себя, то откуда у него нож? А если он предусмотрительно взял с собой нож из дому, значит, он заранее собирался убить Анну Тимофеевну. Но, когда так, опять встает вопрос: почему он сделал это публично, не проще ли было убить в укромном месте и спрятать концы в воду?

Пристав нахмурился и вынужден был признать, что об этом он не подумал.

– Ну, это узнать легче легкого, – улыбнулся Аминин. – Нож вы наверняка приобщили к уликам, а раз так, можно точно установить, взят ли он из дома Измалковых. И если так, преступление обретает вполне определенный вид. Разве только…

Тут он задумался.

– Что? – с жадностью спросил пристав. – Что «разве только»?

– Разве только нож не принес к Фикельмонам кто-то другой – не Измалков.

Секунду Утицын молчал, обдумывая услышанное, потом поднял глаза на Аминина.

– Вы что же, полагаете, что кто-то третий убил Анну Тимофеевну, а нож потом вложил в руку Измалкову? Кто-то из тех, кто был рядом в момент убийства?

– Может быть, – загадочно проговорил Аминин. – Третий, или даже и вовсе четвертый… Во всяком случае, господин пристав, над этим стоит подумать. А засим позвольте откланяться – дела.

Он встал из кресла, кивнул, прощаясь, улыбнулся и вышел вон из кабинета. Несколько секунд Утицын оторопело глядел ему вслед, потом вскочил со стула и устремился за надворным советником.

– Постойте! – крикнул он, выбегая. – Погодите!

И замер, нос к носу столкнувшись с юрким человечком в потертой енотовой шубе. Правду сказать, не только сам человечек, но и все в нем было юрким – манеры, глаза, губы, даже нос. Все в нем юлило и разнюхивало, все одновременно смотрело в разные стороны, как будто боясь пропустить что-то важное, и весь он был суетливый, как енот-полоскун.

При взгляде на него пристав и сам переменился в лице и даже как будто завибрировал.

– Здрасьте, любезнейший Аркадий Филимонович, – льстиво и одновременно развязно проговорил юркий человечек.

– Что вам угодно, господин Делягин?! – Утицын глядел на собеседника с непонятной ненавистью.

– Мне угодно задать вам пару вопросов, – отвечал тот все в той же нахальной манере.

– Ни двух, ни одного! – рявкнул Утицын, в котором вдруг проснулся Зевс-громовержец. – Извольте покинуть участок, господин писака. И не смейте более здесь появляться, иначе упеку вас в каталажку!

С этими словами, забыв о надворном советнике, он развернулся и ушел в кабинет, а напоследок так хлопнул дверью, что задрожали стены. Собеседник его пожал плечами, ухмыльнулся и, не делая больше попыток проникнуть в кабинет, устремился за вышедшим на улицу Амининым.

Судя по всему, Делягин намеревался догнать надворного советника, но тут прямо на глазах случилась удивительная вещь. Судейский сорвал с плеч белый воротник, сделанный из цельного горностая, и, не глядя, на ходу бросил его за угол. Спустя полминуты Делягин добрался до угла, выглянул, но ничего не обнаружил. Перед глазами его оказался Загибенинов переулок, но никакого воротника не было видно – верно, его уже поднял какой-нибудь прохожий, шедший мимо по своим делам.

Делягин пожал плечами и посмотрел вслед Аминину – тот удалялся прочь довольно скоро. Секунду поразмыслив, Делягин решительно устремился следом, но догнать никак не мог, словно имел дело с каким-то Святогором. В конце концов он вынужден был даже окликнуть надворного советника.

– Милостивый государь! – закричал он в спину Аминину. – Милостивый государь!

Аминин обернулся через плечо и, видя, что за ним бегут, несколько умерил свой богатырский шаг. Делягин наконец смог его догнать.

– Простите, что обеспокоил, – проговорил он, запыхавшись. – Вы ведь были в кабинете у господина пристава?

Аминин поглядел на него с легким удивлением.

– С кем имею удовольствие? – спросил он несколько свысока. Было видно, что юркий вид и нахальное обращение Делягина ему не очень-то понравились.

– Позвольте отрекомендоваться: постоянный корреспондент «Северной пчелы» Сергей Александрович Делягин.

Как бы в доказательство своих слов новый знакомец вытащил визитную карточку и протянул ее Аминину. Тот бросил на нее быстрый взгляд, секунду поколебался, но все-таки взял. Видно, Делягин ожидал, что собеседник его также назовет себя в ответ, но тот лишь спросил:

– Чем могу быть полезен?

Делягина интересовало, знает ли господин… господин…

– Зовите меня просто: ваше высокоблагородие, – перебил его надворный советник.

Делягин посмотрел на него с некоторой обидой. Его высокоблагородие, кажется, брезгует с ним говорить?

– Почему же… Репортер – старинная и почтенная профессия, ничем не хуже проститутки.

Сергей Александрович только головой покачал горько: его высокоблагородию угодно шутить. И все они так, все до единого. А между тем никто не задумывается, откуда почтеннейшей публике брать сведения иначе, как из газет? А в газеты они как попадают? Верно, благодаря репортерам. Так за что же такая ненависть? Господа читатели беззастенчиво пользуются трудом газетчиков, а сами видят в них гиен и шакалов.

Аминин поглядел на собеседника внимательно и неожиданно улыбнулся.

– Не обижайтесь, господин репортер, видит Бог, я не хотел вас задеть, – мягко проговорил он. И, переменяя тему, продолжил: – Однако я москвич и совсем не знаю ваших газет. В юности, кажется, выписывал, потом перестал. Можно ли взглянуть, что такое сейчас эта ваша «Северная пчела»?

– Извольте. – И Делягин, словно фокусник, вытащил из недр шубы последний номер знаменитой столичной газеты, основанной господами Гречем и Булгариным.

Аминин с любопытством углубился в газету. Ни внутренние известия, ни заграничные новости его не заинтересовали, а вот рубрику под названием «Смесь» он быстро пробежал глазами. Особенный интерес его вызвала заметка под названием «Загадочные голые черти». Заметка рассказывала о забавном эпизоде с крестьянином Савелием Ямщиковым, случившемся пару дней назад недалеко от Петербурга. Едучи с сыном с торжища, тот подвергся нападению двух голых чертей. Черти раздели несчастных, облачились в их одежду и были таковы.

Делягин увидел, что именно читает надворный советник, и с гордостью заявил, что заметка принадлежит его перу.

– Вот как? – усмехнулся Аминин. – Разумеется, выдумано все от первого до последнего слова.

– Вовсе нет, – запротестовал обиженный газетчик, – я разговаривал с этим Савелием и сыном его, Иваном, также. Конечно, черти здесь для красоты слога, но в самом деле двое неизвестных остановили крестьян в лесу, под угрозою убийства сняли с них одежду и угнали сани. К счастью, до дома было недалеко, но все же пострадавшие слегка обморозились. В целом – обычное ограбление, когда бы грабители не были голыми.

Аминин только плечами пожал: скорее всего, пьяные выдумки крепостных. Но Делягин не согласился – оба пострадавших отличаются трезвой жизнью. Да и не стали бы они с пьяных глаз жалобу в полицию подавать об украденной одежде, лошади и санях.

– А кроме того, – многозначительно сказал репортер, – той же ночью ограбили скорняжную лавку. Неизвестные украли серебряный нож, шубы и вскрыли кассу.

– И это чудовищное преступление тоже совершили голые черти? – Вид у надворного советника сделался скептический.

Делягин хмыкнул: воров, конечно, никто не видел, но совсем исключать связь между двумя этими происшествиями нельзя.

– Вообще, ситуация чрезвычайно соблазнительная, – заключил газетчик. – Подумайте сами: голые черти раздевают православных! Могу себе представить, что скажут в Святейшем синоде!

И репортер захихикал. По его словам, жалобу Ямщикова все же зарегистрировали, но искать злонамеренных чертей едва ли станут. Дело о пропаже крестьянских порток и десяти рублей медью – не самое животрепещущее.

– Что ж, благодарю, – сказал Аминин, выслушав газетчика. – Я, с вашего позволения, возьму этот нумер – на память о приятном знакомстве.

Делягин закивал: конечно, само собой! Вот только, если не затруднит его высокоблагородие, он бы еще хотел спросить кое о чем.

– Валяйте, спрашивайте, – разрешил надворный советник, ставший вдруг необыкновенно демократичным.

– Вы были у господина следственного пристава в кабинете, – вкрадчиво начал Делягин. – Верно, по какому-то служебному делу…

– Нет, по личному, – перебил его надворный советник.

Делягин разочарованно заморгал глазами, но тут же снова сделал вкрадчивое лицо. А не говорил ли его высокоблагородию господин пристав что-нибудь о вчерашнем убийстве?

– А разве вчера убили кого-то? – искренне удивился Аминин. – Надеюсь, не государя императора? А то в последние годы бунтовщиков развелось – по городу не пройти, непременно в бунтовщика наступишь.

Газетчик кисло улыбнулся, уловив сарказм. Нет, его величество не пострадал, и семья царская тоже благополучна. Однако вчера на балу в доме австрийского посла зарезали помещицу Измалкову. Следствием занимается лично господин Утицын. Так вот, может быть, он что-нибудь говорил об этом деле?

– Увы, ничего, – покачал головой Аминин. – Да если бы даже и говорил, я бы вряд ли запомнил. Нас, провинциалов, столичная жизнь волнует мало. К чему нам мертвые петербургские помещицы, у нас своих, московских, покойниц хватает. А засим, господин журналист, прощайте. Продолжайте свое дело, сейте, как сказал поэт, разумное, доброе, вечное, а я, с вашего позволения, пойду своей дорогой.

– Разумное, доброе, вечное? – вдруг заинтересовался Делягин. – Это кто же такое сказал?

– Ну, уж и не помню, – беспечно отвечал надворный советник. – Батюшков или Жуковский, а то, может, и сам господин Пушкин Александр Сергеевич – мало ли у нас на Руси поэтов.

С этими словами он кивнул репортеру и двинулся прочь. Делягин задумчиво и как-то хмуро смотрел ему вслед.

– Это вы верно заметили, – проговорил он как бы сам себе, – поэтов у нас много, вот разве что толку от них никакого.

Тем временем Аминин взял извозчика, переехал Исакиевский плашкоутный мост и очень скоро был у Александринского театра. Афиша уведомляла, что здесь играется пьеса господина Гоголя «Ревизор».

– Прекрасная, должно быть, пьеса, – раздался за его спиной чей-то голос.

– Должно быть? – переспросил Феликс Васильевич, не поворачивая головы. – Должно быть?! Ты что же, бездельник, даже Гоголя не читал?

Голос за спиной отвечал, что книжек много, все не перечитаешь, а если даже начнешь, так того и гляди голова лопнет. Между нами говоря, если уж захочется почитать книжку, то проще будет самому написать.

На этом сомнительном пассаже голос приблизился и звучал теперь совсем рядом. Аминин покосился влево – там стоял человек в светло-серой бекеше, по виду мещанин. Голова его была покрыта серой же овчинной шапкой, из-под которой выбивались светлые вьющиеся волосы. Лицо неизвестного анфас казалось круглым, в профиль же – вытянутым вперед, с редкими желто-пепельными усишками и с черными, удивительными для блондина раскосыми глазами. Кроме того, когда он улыбался, во рту его становились видны верхние резцы, белые и крупные. В оригинальном этом лице определенно проглядывало что-то азиатское. Человека в бекеше легко можно было счесть бурятом или калмыком, когда бы не пепельно-светлые волосы. Впрочем, любая женщина знает, что волосы можно покрасить, так что совсем исключать незнакомца из калмыцкого рода было, пожалуй, преждевременно.

– Ну, так что скажешь, Терентий? – нетерпеливо спросил Аминин.

Человек, которого надворный советник назвал Терентием, слегка ухмыльнулся.

– О Гоголе желаете знать мое мнение, ваше высокоблагородие, или еще о ком?

– О Гоголе я сам все знаю, – сухо отвечал Феликс Васильевич, – что думаешь о деле Измалковых?

Терентий только головой покачал: мутная история, чрезвычайно мутная.

– Но как тебе предположение, что убил не муж, а кто-то другой? Ведь поступок несчастного Измалкова не укладывается ни в какие рамки.

Терентий скорчил рожу: вот и видно, что господин надворный советник не знает мужей. Да иной ревнивец не то что жену, он и тещу может убить, и свояченицу, и шурина, и все семейство вплоть до троюродных бабушек, он кого угодно убить может, вот какое это чувство – ревность!

– И все же меня не оставляет ощущение, что история не так проста, как кажется. – Похоже, надворный советник не очень-то слушал, что говорит ему собеседник. – Более того, я склоняюсь к тому, что все дело хитро подстроено.

– Кем именно подстроено?

– Ну, скажем, сыном. Мать мертва, отец в кутузке, теперь, скорее всего, пойдет в каторгу. Все наследство, таким образом, достается сыну.

– Ловко придумано, – восхитился Терентий, – жалко, у вас у самого нет богатых родственников – уж мы бы озолотились.

– Так ты, негодяй, полагаешь, что я для твоего удовольствия истребил бы своих родных? – ледяным тоном поинтересовался Аминин.

– Для моего – никогда, для своего – другое дело.

Аминин уже не слушал эту чепуху, он о чем-то думал. Терентий тоже понял, что время пустой болтовни кончилось.

– А коли так, – сказал он осторожно, – не поговорить ли нам с господином Измалковым-младшим?

Надворный советник поглядел на Терентия иронически. А зачем же еще он ехал сюда из другой части города? Полюбоваться афишей Александринского театра?

– Выходит, они где-то рядом живут?

Аминин кивнул: он взял адрес Измалковых у Утицына.

– Хоть какая-то польза от дурака, – проворчал Терентий.

Надворный советник с ним не согласился: пристав вовсе не дурак, у него живой ум, хоть и несколько ограниченный циркулярами. Так или иначе, с Утицыным они расстались друзьями – он наверняка еще им пригодится…

– Зачем это он пригодится – разве что засадить в каталажку какого-нибудь неприятного нам человека, – пробурчал Терентий.

Но Аминин ответить не успел – разговор их прервал средних лет одутловатый господин в видавшем виды сизом пальто. Он явился словно из-под земли и, покачиваясь от избытка благонамеренности, грозно выкрикнул:

– Николай Васильевич Гоголь – гений русского театра!

– В этом не может быть никаких сомнений, – вежливо согласился Аминин.

– Комедия его «Ревизор» по силе своей не уступает Шекспиру и Мольеру, – продолжал человек в пальто, ободренный дружелюбным приемом столь благородных господ.

И это утверждение возражений не вызвало. Обнадеженный незнакомец перешел в решительное наступление.

– Я артист, – воскликнул он с таким пафосом, как будто был по меньшей мере Бог Саваоф, – и фамилия моя Щербачев!

– Не слыхали, – проворчал Терентий.

Однако артист никак не откликнулся на это неуместное замечание и продолжал гнуть свою линию.

– Да, милостивые государи, именно вашего покорного слугу зовут украшением Александринки! Вы меня, конечно, узнали?

– Не узнали, – по-прежнему грубовато отвечал Терентий.

Но суровые слова его не обескуражили Щербачева.

– Разумеется, – загрохотал он, – вы не можете узнавать меня без грима, так сказать «о натюрель»[3]! Но поверьте, на сцене я вытворял такое, что сам государь рыдал от избытка чувств.

Терентий открыл было рот, чтобы сказать новую гадость, но надворный советник опередил его.

– И каково же ваше амплуа?

– Амплуа? – Артист задумался на миг, но потом осенился и раздвинул руки, словно пытался остановить лошадь. – Широчайшее! Да, господа, подобного амплуа не было ни у Шекспира, ни у Мольера. Герои-любовники, благородные отцы, резонеры, инженю…

– Инженю – барышни, – вставил очередную шпильку Терентий.

Артист поглядел на него тяжелым взглядом, но потом, видно, решил сменить гнев на милость.

– Да, я травести[4], – сказал он с вызовом, – я играю и женщин тоже. Как вы думаете, господа, почему на мне нет бороды? Потому что дамы с бородой – это дурной вкус. Знаете ли вы княгиню Наталью Петровну Голицыну?

– Что же она? – спросил Аминин, не отвечая на вопрос прямо.

– Славится в обществе своею бородой и усами, – отвечал Щербачев горделиво, как будто это не княгиня, а он сам славился избытком растительности на лице.

– Насколько мне известно, княгиню высоко ценят в свете, – осторожно заметил надворный советник.

– Да, но не за усы и бороду, за это, пожалуй, она претерпевает одни душевные муки. Между своими ее зовут «усатая фея». Один ее родственник на Новый год всякий раз посылает ей пару бритв, намекая, что пора покончить с лишней растительностью на лице.

– Вот негодник. – Аминин не смог удержаться от улыбки.

– Пожалуй, но ведь того же мнения держится весь высший свет, – вдохновенно воскликнул актер. – Дамы борются с бородой, барышни – с усами, а я брею и бороду, и усы!

– Вдохновляющий пример для всего женского сословия, – заметил надворный советник. – Ваш бюст надо бы поставить в Смольном, чтобы институтки знали, к какому идеалу нужно им стремиться.

– Надеюсь на это и уповаю! – воскликнул актер, как будто не поняв шутки. – А пока, господа, находясь, подобно многим благородным людям, в стесненных обстоятельствах, хотел бы обратиться к вам за помощью. Не откажите в любезности одолжить заимообразно десять… нет, лучше пятнадцать рублей.

Терентий нахмурился: для кого лучше?

– Для вас, – отвечал великолепный Щербачев.

– Почему же для нас отдать пятнадцать рублей лучше, чем десять? – удивился надворный советник.

– Потому что, когда я вам их возвращу – а я возвращу, в этом не может быть никаких сомнений, – так вот, когда я возвращу, вы получите не десять, а сразу пятнадцать целковых. Не радость ли это, не восторг ли душевный, не райское ли наслаждение – скажите по чести, господа?!

– Пойдем-ка мы отсюда подобру-поздорову, – хмуро проговорил Терентий, – так-то оно и впрямь будет лучше.

– А как же мои пятнадцать рублей? – в отчаянии возопил Щербачев.

– Получите у смолянок, – огрызнулся Терентий.

Однако надворный советник остановил его.

– Пожалуй, пятнадцати рублей я вам не дам, – сказал он Щербачеву. – Не дам и десяти. Но рубль извольте – и без всякого причем возврата, исключительно из уважения к вашему артистическому дару.

И протянул целковый актеру. Тот возвел очи горе́.

– Боже мой, – прокричал он, – Боже правый! До чего дошло, Щербачев берет милостыню, берет жалкий рубль! Нет, видно, конец света близок, видно, скоро небо падет на землю и пресечет род лукавый и прелюбодейный!

С этими словами он схватил рубль и исчез. Терентий огляделся по сторонам.

– И куда делся? Как будто сквозь землю провалился, актерская морда, – сказал он с недоумением.

– Во-первых, чья бы корова мычала, – усмехнулся Аминин. – Во-вторых, очень может быть, что он действительно проваливается сквозь землю. Верно, среди его ролей были и черти, а тех, известно, хлебом не корми – дай куда-нибудь провалиться.

– Знаю я его роли – козу за сценой изображать, – проворчал Терентий. – Зачем вы дали ему рубль, к чему бросаться деньгами?

– Ты разве не видишь – человек в сложных обстоятельствах, – с легкой укоризною отвечал Аминин. – Возможно, он один, ему некому помочь, он в отчаянии. В таком положении он может либо на себя руки наложить, либо пойти на преступление. Ни то ни другое христианину не пристало… Так что считай, мы отвратили его от страшного греха. Рубль – небольшая плата за такое дело.

Сказав так, он двинулся прочь. За ним, ворча, плелся Терентий. Вскоре они остановились у небольшого трехэтажного дома. Перед тем как войти внутрь, надворный советник обратился к спутнику.

– Перед нами непростая задача, – сказал он значительно. – Мы идем к убитому горем сыну, который, как ни печально, одновременно может быть убийцей. Разумеется, мы проявим всю возможную деликатность, но надо быть готовым к любому повороту событий.

С этими словами он толкнул дверь.