Кай пробудился от ночного кошмара. Дышать было тяжело. Он никак не мог выбросить из головы образ окровавленных рук. Кошмары становились все более яркими, и каждая эмоция оставалась ощутимой еще долго после пробуждения.
– Святой Серафим, – пробормотал он, откидывая одеяло и вставая. Затем провел рукой по волосам, пересек комнату и налил себе бурбона из влажного бара [2]. Посмотрел на бутылки с вином в мини-холодильнике, и почувствовал, как сердце сжалось. Слово «яд» эхом отозвалось в голове, и Кай не задумываясь вытащил холодильник из ниши и выставил в коридор.
Подобное иногда случалось после ночных кошмаров. Что-то, чего он раньше даже не замечал, начинало сводить с ума без какой-либо причины, и Кай попросту не мог находиться в присутствии того или иного предмета.
Разочарованно вздохнув, Кай прошел в ванную и ополоснул лицо. Он знал, что это всего лишь сны, но тревога, а иногда и страх были реальными. На этот раз Кая охватила ярость, от которой он не мог избавиться, хотелось разнести вдребезги все, что попадалось на глаза.
Но худшей частью ночных кошмаров было чувство удушья; такое же удушье он испытывал, когда находился в присутствии черной души.
Воспоминания о детстве заставили руки задрожать, и Кай вцепился в края раковины так, что костяшки пальцев побелели. В детстве он был чувствителен к черным душам больше, чем другие фейри. Никто из членов Знати, кроме Весов Правосудия, не мог видеть или ощущать души, но по какой-то причине Кай мог. Особенно душу брата, чью тайну хранил, не желая раскрывать родителям.
Считалось, что у членов Знати не должно быть черных душ, и Кай раньше думал, что просто спятил. Но он был в здравом уме. И то, что приходилось врать матери, было тяжким бременем. Бременем, что придется нести до скончания долгой, мучительной жизни.
Глядя на свое отражение, Кай рассмеялся. Если бы только народ знал, что злобного Короля Мрака напугала какая-то жалкая парочка дурных снов.