Первой атакой он выбрал не деньги.

Дмитрия у меня не было. Сына — тоже. Но была дочь. Моя Варя.

И он ударил через неё.

Я не видела Варю почти десять дней. Она жила у его матери в загородном доме, потому что «там спокойнее», «там воздух», «там школа онлайн, пока всё не уляжется». Это были его формулировки. Её сообщения становились всё короче: «мам, я занята», «мам, потом», «мам, всё сложно». Я держалась за каждую запятую, как за руку ребёнка на краю обрыва.

В понедельник утром, когда меня в очередной раз выворачивало от запаха зубной пасты, телефон звякнул сообщением.

От Вари.

«Папа сказал, ты хочешь отнять у него всё и оставить нас без дома. Это правда?»

Я села прямо на пол в ванной.

Пол был ледяной, но мне было всё равно. Тошнота отступила, уступив место другому — ужасу, такому острому, что я не могла вдохнуть.

Оксана постучала:

— Юль? Ты там живая?

Я не ответила. Смотрела на экран. На эти слова. На спокойную, почти взрослую формулировку, за которой стоял перепуганный ребёнок.

Пальцы дрожали так, что я набрала не с первого раза:

«Нет, моя девочка. Я пытаюсь защитить то, что наше».

Сообщение ушло.

Секунда. Две. Три.

Ответ прилетел почти сразу:

«Он сказал, что ты всё делаешь назло из-за ревности. И что из-за тебя у него могут забрать бизнес и мы останемся ни с чем».

Меня качнуло. Я схватилась за край ванны.

Оксана снова постучала, уже сильнее.

— Юлиана!

Я открыла дверь.

Она увидела моё лицо, телефон в руке, и сразу всё поняла.

— Что?

Я молча протянула экран.

Она прочитала и выругалась шёпотом, зло, почти с наслаждением.

— Тварь.

Я села на край ванны.

— Он рассказывает это Варе.

— Конечно. Он знает, куда бить.

— Она же ребёнок.

— Для него сейчас все — инструменты. Ты, Людмила, этот будущий ребёнок, Варя, счета. Он удерживает то, что ускользает.

Я зажмурилась.

— Я не могу потерять дочь.

Оксана опустилась передо мной на корточки.

— Не потеряешь. Но сейчас он делает всё, чтобы ты сорвалась. Не срывайся. Пиши спокойно. Говори спокойно. Не позволяй ему превратить тебя в ведьму из его версии событий.

Я судорожно вдохнула.

— Как спокойно, когда он врет моему ребёнку?

— Через силу.

Я снова посмотрела в экран и набрала:

«Варя, я ничего не отнимаю. Я борюсь за то, что принадлежит и мне тоже. И за тебя. Когда сможешь, давай поговорим голосом. Я тебя люблю».

Ответа не было долго. Мучительно долго.

Потом пришло:

«Не знаю. Мне надо подумать».

Я уронила телефон на колени и почувствовала, как изнутри поднимается что-то тяжёлое, тёмное, почти животное. Не слёзы. Ярость матери, у которой полезли в ребёнка грязными руками.

— Он перешёл черту, — сказала я.

Оксана кивнула.

— Да.

— Я ему этого не прощу.

— И не надо.

Вечером я рассказала всё Красову.

Он слушал, слегка постукивая пальцем по столу.

— Переписку сохраните. Это важно.

— Зачем?

— Для суда не так важно. Для переговорной позиции — очень. Он показывает, что давит на ребёнка. Это мерзко и неумно.

Я усмехнулась.

— Раньше у него хватало ума быть тоньше.

— Раньше ему не грозила потеря контроля.

Я сцепила пальцы.

— Что мне делать?

— Ничего резкого. Пишите дочери только спокойно. Никаких жалоб на отца, никаких: «он разрушил нашу жизнь». Ребёнок сам увидит. Особенно если отец продолжит так нести.

Я кивнула, но внутри всё выло.

Красов закрыл папку.

— И ещё. Завтра заседание по обеспечительным мерам. Георгий Олегович будет зол. Очень.

— Он и так зол.

— Нет. Завтра станет по-настоящему.

И я не знала тогда, что самое страшное в этом дне будет даже не суд.

А Варя.