На двадцать восьмой неделе меня накрыло так, как не накрывало ещё ни разу.

С утра болела поясница. Тянуло живот. Давление скакало, дышать было тяжело, ноги отекли так, что я не влезла в любимые ботинки. Я пыталась не паниковать. Пила воду, лежала, ругалась на себя, но к вечеру стало хуже.

Глазков приехал сам, даже не дослушав мои «может, это просто».

Осмотрел меня дома, выругался сквозь зубы и сказал:

— Вставайте. Едем.

— Не надо в больницу, — прошептала я.

— Надо. Без обсуждений.

Варя стояла в коридоре белая как мел. Оксана собирала сумку с такой скоростью, будто готовилась к эвакуации.

Я сидела в машине, держась за живот, и впервые за долгое время по-настоящему боялась не только за ребёнка, но и за себя. Будто моё тело внезапно напомнило: никакая месть, никакая любовь, никакая новая жизнь не отменяют того, что женщина с животом — это всегда край хрупкости.

В приёмном покое нас приняли быстро. Давление. Анализы. УЗИ. Капельницы. Мониторы. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, а по вискам текла паника.

Глазков был рядом почти всё время. Не у постели каждую секунду — он всё-таки работал. Но я чувствовала его в отделении, как чувствуют присутствие чего-то сильного и нужного в соседней комнате.

Поздно вечером он вошёл в палату, усталый, с расстёгнутым воротом рубашки под халатом.

— Ну? — спросила я сразу.

Он подошёл ближе.

— Пока преждевременных родов нет. Но риск был. Вы опять дошли до предела.

Я закрыла глаза.

— Я не хотела.

— Знаю. Но вашему организму всё равно, чего вы хотели.

Я вдруг разозлилась. На себя. На тело. На эту беспомощность.

— Я устала быть сосудом, который всё время надо спасать! Я будто больше не принадлежу себе! Либо суд, либо токсикоз, либо давление, либо страх, либо ещё что-то! Я не могу просто… просто жить!

Голос сорвался.

Он не перебил. Подождал, пока я выдохнусь.

Потом сказал очень тихо:

— Можете. Просто сейчас такой этап, где жизнь требует платы за новую главу. Это не навсегда.

— А если я не выдержу?

Он сел рядом и взял мою руку.

— Тогда я выдержу рядом.

У меня из глаз брызнули слёзы.

— Я хочу домой, — прошептала я.

— Знаю.

— Я хочу родить её живой.

— Родите.

— Я хочу больше никогда не бояться, что мужчина рядом снова всё разрушит.

Он сжал мои пальцы крепче.

— Тогда слушайте меня внимательно. Я не Георгий. И я не собираюсь лечить вас от него красивыми обещаниями. Но если вы позволите, я буду рядом столько, сколько потребуется, чтобы вы однажды уснули без страха.

Я смотрела на него сквозь слёзы.

— Это почти любовь.

Он наклонился ко мне ближе.

— Это и есть.

Воздух исчез.

Я слышала только собственное сердце и монитор сбоку.

— Скажите ещё раз, — прошептала я.

Он смотрел мне в глаза.

— Я люблю вас, Юлиана.

Слёзы полились так, что я уже не могла ничего контролировать.

— Я не готова ответить красиво, — выдавила я.

— А мне не надо красиво.

— Я… — голос дрожал. — Я очень боюсь. Но когда вы рядом, мне хочется жить дальше. Не выживать. Жить. И если это не любовь, то я не знаю, что тогда.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Этого достаточно, — сказал он.

Нет.

Этого было не просто достаточно.

Это было всё.