После сцены у подъезда Глазков исчез на сутки.

Не совсем — отвечал на сообщения, отписывался, что на дежурстве, что всё в порядке, что мне надо пить воду и спать. Но не приезжал, не звонил, не писал лишнего.

И я с ума сходила.

Не потому, что думала — всё, передумал. Нет. Я чувствовала: дело не во мне. В нём. В его собственной границе, которую он отступил, чтобы не сказать или не сделать лишнего.

И это почему-то мучило сильнее.

Оксана ходила по квартире и качала головой:

— Ну вот. Дожили. Ты страдаешь по нормальному мужчине, который взял паузу, потому что боится тебя напугать.

— Я не страдаю.

— Конечно. Просто у тебя лицо, как у кота, у которого забрали батарею.

Я швырнула в неё подушкой.

К вечеру второго дня не выдержала и написала сама:

«Вы злитесь?»

Ответ пришёл не сразу.

Очень не сразу.

«Да».

Я уставилась в экран.

Потом набрала:

«На меня?»

«На ситуацию. На него. На себя. На то, что мне хотелось ударить вашего бывшего мужа сильнее, чем позволяет профессия и воспитание».

Сердце ударило так, что я села.

Честность.

Опять эта его страшная честность.

Я долго думала, что ответить. Потом написала:

«Спасибо, что не ударили».

Он ответил:

«Не факт, что это моя заслуга».

Я невольно улыбнулась.

«Приезжайте завтра. Просто поужинать. Без драм».

На этот раз он молчал долго.

Потом:

«Хорошо».

Вечером следующего дня я ждала его как девочка.

Ненавидела себя за это.

Поправляла волосы, переставляла тарелки, дважды меняла скатерть, ругала себя последними словами и всё равно продолжала ждать звука звонка.

Когда он пришёл, первое, что я увидела, — его глаза. Уставшие. Тёмные. И очень внимательные.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Мы стояли в прихожей, как два человека, которым давно не восемнадцать и которые прекрасно понимают, что пространство между ними уже не нейтральное.

— Проходите, — сказала я.

Оксана и Варя специально ушли к подруге. Конечно же. Эти две змеи были слишком довольны собой. Я даже спорить не стала.

Мы остались вдвоём.

За ужином сначала было чуть натянуто. Не неловко — осторожно. Будто оба трогали почву палкой, проверяя, не провалится ли.

— Вы приготовили сами? — спросил он, попробовав рыбу.

— Да. Надеюсь, не отравлю врача.

— Врачей сложно отравить. Мы циничные.

— Неправда. Вы совсем не циничный.

Он посмотрел на меня поверх бокала с водой.

— Это вы ещё не всё знаете.

— Возможно. Но достаточно, чтобы спорить.

Мы улыбнулись.

Потом стало легче.

Он рассказывал о детстве, о матери, которая хотела, чтобы он был пианистом, а он мечтал о боксе. О том, как однажды сбежал с музыкальной школы и попался на том, что шёл домой с разбитыми костяшками. Я смеялась до слёз. Настоящих. Не нервных.

А потом он вдруг сказал:

— Я испугался.

Я подняла глаза.

— Когда?

— У дома. Когда увидел его рядом с вами и понял, что в какой-то момент могу перестать быть тем, кто контролирует себя.

Повисла тишина.

Я положила вилку.

— Из-за меня?

— Да.

Голос у него был глухой. Без пафоса. Без мужского бахвальства. И именно от этого мне стало жарко.

— Это плохо? — спросила я тихо.

Он покачал головой.

— Для врача, наверное, да. Для мужчины — не всегда.

Я почувствовала, как щеки наливаются жаром.

— Я не хочу быть для вас проблемой.

Он посмотрел прямо.

— Поздно. Вы уже больше.

У меня перехватило дыхание.

— Это признание? — спросила я почти шёпотом.

— А если да?

Я опустила глаза.

Молчание тянулось долго. Но в нём не было пустоты.

Наконец я сказала:

— Я не готова обещать светлое и безошибочное. Я всё ещё ломаюсь внутри. Я иногда вспоминаю Георгия и не от любви, а от боли. Я боюсь зависеть. Боюсь хотеть. Боюсь верить. И у меня будет ребёнок от другого мужчины.

Он встал. Подошёл. Опустился передо мной на корточки так, что наши лица оказались почти на одном уровне.

— А я не прошу от вас обещаний. Я прошу только не выгонять меня, пока вам страшно.

У меня задрожали губы.

— Вы невозможный.

— Уже слышал.

Я протянула руку и коснулась его щеки.

Сама.

Впервые так.

Он закрыл глаза на долю секунды.

И тогда я поняла: всё. Я уже не просто лечусь рядом с ним. Я иду к нему. Медленно. Испуганно. Но иду.