На ужин я собиралась дольше, чем на суд.

И ненавидела себя за это почти так же сильно, как волновалась.

Оксана стояла в дверях спальни и наблюдала, как я третий раз меняю платье.

— Ты выглядишь как женщина, которую ведут не в ресторан, а на вручение новой жизни.

— Очень смешно.

— А мне не смешно. Мне красиво.

Я посмотрела на себя в зеркало. Платье мягко облегало уже заметный живот, волосы легли лучше обычного, губы были чуть ярче. Я не хотела выглядеть молодой. Не хотела выглядеть «после развода». Не хотела выглядеть жертвой, которую вывели в свет. Я хотела выглядеть собой. Женщиной. Просто женщиной.

И это оказалось самым трудным.

— Я боюсь, — призналась я тихо.

Оксана подошла сзади.

— Чего именно?

— Что сяду напротив него и всё время буду сравнивать с Георгием. Что любое хорошее слово покажется мне подозрительным. Что если он возьмёт меня за руку, я вздрогну не от нежности, а от памяти.

Она встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Тогда скажи ему это.

— Прямо так?

— Прямо так. Нормальному мужчине можно говорить правду. Попробуй, тебе должно понравиться.

Ресторан оказался маленьким, тёплым, без пафоса. Тот же выбор, что и с бульоном — места, где не надо было никого играть. Глазков встал, когда я подошла. И это простое движение вдруг ударило по мне нежнее любого комплимента.

— Вы прекрасны, — сказал он.

Я села.

— Не слишком банально для врача?

— Я сейчас не врач.

У меня кольнуло внутри.

Вечер шёл медленно. Хорошо. Без попытки очаровать меня на скорость. Мы ели рыбу, салат, потом десерт, который я неожиданно захотела сама. Он рассказывал о работе, о том, как однажды на дежурстве принял роды прямо в лифте. Я смеялась так искренне, что сама не узнавала свой голос. Я рассказывала про детство, про море, про то, как однажды в пятнадцать решила, что никогда не выйду замуж за скучного мужчину, и как судьба потом издевательски напомнила мне об этом решении.

— Георгий был скучным? — спросил он осторожно.

Я покачала головой.

— Нет. Он был ярким. Просто яркость тоже может быть формой эгоизма.

Он кивнул.

Потом между нами повисла короткая тишина.

Я вдохнула.

— Можно я скажу неудобную вещь?

— Нужно.

— Если вы сейчас возьмёте меня за руку, я, возможно, отдёрну. Не потому что не хочу. А потому что ещё не умею не бояться.

Он посмотрел на меня очень спокойно.

— Спасибо, что сказали.

— И?

— И я не возьму, пока вы не захотите сами.

У меня сжалось горло.

— Вы какой-то невозможный.

— Нет. Просто давно понял, что согласие — самая сексуальная вещь в мире.

Я покраснела так резко, что он всё-таки улыбнулся.

После ужина мы вышли на улицу. Было холодно, но в воздухе уже держалась весна. Не календарная — настоящая, которая пахла мокрой землёй и обещанием.

Он проводил меня до машины. Мы остановились у двери.

Тишина.

Никаких сцен.

Никакого мужского нетерпения.

И именно это было самым страшным.

Потому что мне захотелось шагнуть к нему самой.

Я не шагнула.

Только подняла глаза.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что это было не страшно.

Он очень медленно кивнул.

— Для меня это много.

Я уже потянулась к ручке двери, когда он тихо сказал:

— Юлиана.

— Да?

— Я не тороплю вас. Но я рядом не из жалости.

Я закрыла глаза на секунду.

— Я знаю.

И села в машину, чувствуя, как сердце бьётся слишком живо.

Дома Оксана встретила меня в коридоре с хищным лицом.

— Ну?

Я сняла пальто, сапоги, положила ладонь на живот.

— Мне хорошо.

Она замерла. Потом обняла меня так крепко, что у меня снова защипало в носу.

Потому что после месяцев боли сказать «мне хорошо» — это было почти чудом.