Письмо Марисы лежит на столе между пустой чашкой и пузырьком с жаропонижающим. Я не хочу смотреть на её печать, но каждый раз, когда тянусь за лекарством, вижу её имя.

Лео спит беспокойно. Агна устроилась на соседней койке и обещала разбудить меня, если он позовёт. Я всё равно стою в дверях, пока она не поднимает голову от штопки.

— Он дышит, Лиана. И будет дышать, пока ты поговоришь в соседней комнате.

Арден ждёт в пустой перевязочной. За окном уже светлеет, но до утра ещё далеко. Он успел сменить мокрый мундир, привести волосы в порядок и снова стать похожим на человека, которому подчиняются сотни людей. Только красный след от вспыхнувшего знака не скрывает даже опущенный рукав.

Я оставляю дверь открытой. Отсюда видна койка Лео.

— Почему ты меня оставил?

Арден не притворяется, что не понял. Берёт стул, но не садится, проводит ладонью по спинке и отпускает.

— После его смерти?

— После того, как мне сказали о смерти, — уточняю я. — Ты ещё несколько месяцев был моим мужем. Я хочу знать, в какой из них ты решил, что рядом со мной больше нечего делать.

Он поворачивается к окну. На дворе стражники меняют караул, колёса телеги скрипят по мокрым камням. Арден мог бы дождаться шума и спрятать ответ в нём, но говорит раньше.

— Мне показали тело.

Я хватаюсь за край стола. Мне никто никогда этого не рассказывал. После родов я почти не вставала. Ребёнка унесли прежде, чем я пришла в себя. Арден возвращался в спальню бледным и молчаливым. Я думала, он тоже поверил лекарю на слово.

— Ты видел его?

— Держал. — Арден отвечает с усилием. — Младенец был завёрнут в наше одеяло. На груди лежал медальон, который я отдал повитухе. Он не дышал. Лекарь сказал, что сердце остановилось окончательно.

В коридоре кто-то закрывает дверь, и Лео во сне шевелится. Я делаю шаг к палате, но Агна уже поправляет одеяло. Приходится остаться и принять новый кусок прошлого, который ничего не исправляет, однако объясняет, почему Арден не искал сына.

— Значит, подменили ребёнка, — говорю я. — Другого новорождённого.

Арден кивает. Он смотрит на свои руки, словно по-прежнему чувствует вес того маленького тела.

— Я не сомневался, что наш сын умер. Но ты спрашиваешь о другом.

— Да, — отвечаю я. — Я спрашиваю о себе.

Он наконец садится. Для Ардена это редкая слабость: признавать, что стоять труднее, чем говорить.

— Лекари сказали, что следующая беременность убьёт тебя. Мать говорила о наследнике. Совет требовал ясного решения. Родственники напоминали, что после смерти отца я отвечаю за земли и людей. Всё это правда, Лиана. И всё это удобно перечислять.

Я жду продолжения, не помогая ему.

— После похорон я перестал приходить в нашу спальню, — говорит Арден. — Не потому, что не мог смотреть на тебя. Рядом с тобой я видел то, чего не сумел спасти. Ты плакала, а я искал лекарей, проверял отчёты, уезжал в гарнизон. Мне казалось, если заняться тем, что можно исправить, я снова стану полезным.

— А потом ты решил исправить род новым браком.

Он принимает резкость, но не соглашается с удобной формулировкой.

— Потом я решил, что долг даёт мне право уйти. Это решение принял я.

Я вспоминаю бумаги на одеяле. Арден не принёс их, пока я лежала в родовой горячке, как иногда делает память, усиливая худшее. Прошло несколько месяцев. Я уже ходила, снова понемногу принимала пациентов. Именно поэтому он, вероятно, решил, что я выдержу и это.

— Ты мог выполнять долг и оставаться моим мужем, — говорю я. — Мог не требовать от меня новых родов. Мог выдержать дом, где нам обоим больно. Ты выбрал другой выход.

Я помню, как после его ухода собрала вещи в один сундук. Платья не помещались, зато лекарские книги уложились все. Обручальное кольцо я сняла только на постоялом дворе, когда поняла, что по привычке продолжаю касаться его большим пальцем. Арден не видел ни дороги, ни первой комнаты над аптекой, ни ночей, когда я брала чужих детей на руки и потом часами не могла уснуть.

Арден долго молчит. Не отворачивается, не начинает спорить с каждым словом.

— Да.

Одно признание причиняет больше, чем объяснения. Я ждала его пять лет и теперь не знаю, что с ним делать.

— Когда появилась Мариса?

— Матери хотелось объявить помолвку сразу, — Арден опирается ладонью о стол. — Я отказался. Женился почти через год после развода.

— И у вас были дети.

Он понимает, что мне известно мало. После отъезда я не следила за новостями рода и вычёркивала из писем знакомых любые упоминания его семьи.

— Несколько беременностей, — отвечает Арден. — Все закончились потерями. Последняя продолжается сейчас.

В его голосе нет равнодушия. Он скорбит о нерождённых детях другой женщины, и у меня нет права превращать их смерть в счёт между нами. Но я спрашиваю то, что уже задело слухом даже мой далёкий город.

— После второй потери Совет снова предложил тебе развод?

Арден опускает ладонь на стол. На пальце нет брачного кольца — военные драконы носят знак брака на цепочке под одеждой, чтобы металл не мешал в бою. Раньше я сама застёгивала эту цепочку на его шее.

— Предложил. Я отказался.

— Почему? — Я смотрю на цепочку, скрытую воротом мундира.

Он отвечает не сразу. Из палаты доносится тихий кашель Лео, и мы оба поворачиваем головы.

— Потому что уже знал, кем стал в первый раз. Второй женщине я такого не сделаю.

Я встаю. Мне больно слышать, что Марисе досталась его выученная верность, оплаченная нашей семьёй. И всё же передо мной мужчина, который хотя бы понял собственную подлость до этой ночи, без надежды вернуть меня.

— Ты мог написать мне.

— Что? Что осознал слишком поздно? — Арден говорит тише. — Ты уехала, построила жизнь, перестала носить моё имя. Я не имел права приходить за облегчением к тебе.

— Сейчас ты тоже не имеешь.

— Знаю, — отвечает он, не двигаясь с места.

Лео снова кашляет. Я возвращаюсь в палату, проверяю дыхание и даю ему воды. Он сонно цепляется за мой палец. Арден остаётся за порогом, пока Агна не приносит старые книги лазарета: по моему распоряжению помощники подняли все документы, связанные с родильным домом пятилетней давности.

Мы раскладываем их на свободной койке. В день родов записано всё: лекарства, имена дежурных, оплата погребения, выдача одеяла. На следующей странице расходы должны прекратиться.

Они продолжаются.

Три дня подряд из счёта рода перечисляли деньги кормилице. Суммы небольшие, но рядом стоит подпись управляющего, а в последней строке указан адрес деревни.

— Может быть, записи внесли заранее? — спрашивает Агна, склоняясь над книгой.

— Тогда их перечеркнули бы после смерти ребёнка, — отвечаю я. — И не ставили бы подпись каждый день.

Арден отправляет Орена проверить старый адрес. Деревня находится за городской стеной, поэтому через час командир возвращается с приходской книгой. Кормилица давно уехала на север, но каждый год присылает священнику короткую весточку и деньги за могилу мужа. Последнее письмо пришло весной.

Женщина, которой платили за кормление нашего сына после его официальной смерти, живёт далеко — и она жива.