Дорога к моему дому ведёт прочь от замка Арденов, но сначала приходится вернуться в защищённый особняк за Лео.

Сын ждёт на подоконнике. На столе остыли две тарелки супа, а сладкие пирожки исчезли все до одного. Агна встречает нас таким взглядом, будто именно мы сорвали ужин, затем быстро отворачивается к печи и вытирает щёку передником.

Лео спрыгивает на пол.

— Всех посадили?

Он знает слово «суд», но представляет наказание как одну большую запертую комнату. Я присаживаюсь возле него и объясняю только то, что ему нужно сейчас: Мариса, Вальт и Веймар больше не подойдут; Феликс не будет лечить детей; Эстель останется под стражей.

— Бабушка тоже плохая? — спрашивает Лео.

Я не отвечаю первым удобным словом.

— Она сделала тебе очень плохое. Потом сказала правду. Одно не стирает другое.

Сын думает, глядя на деревянного коня в своей руке.

— Я не хочу к ней.

Он прячет коня за спину, словно Эстель может войти сейчас.

— Не пойдёшь.

Арден стоит у двери и слышит. Раньше он добавил бы, что однажды Лео может передумать, а Эстель раскаивается. Сейчас молчит. Право сына на сегодняшний ответ ему важнее надежды матери.

После еды мы укладываем вещи. Моих умещается в дорожный сундук и две медицинские сумки. У Лео вещей меньше, но сборы занимают дольше: каждую рубашку он помечает чертой, хлеб заворачивает отдельно, бирку с именем кладёт между двумя чистыми листами. Коня сперва оставляет на кровати, потом возвращается и прячет в карман.

Агна разворачивает моё серое платье.

— Это возьмём. В лазарете ты в нём ругалась убедительнее.

Агна расправляет мятый ворот.

— Я не ругаюсь с больными.

Она фыркает и запихивает платье в сундук.

— С больными нет. С теми, кто мешает их лечить, ты за пять лет голос натренировала.

Она складывает платье поверх рубашек и садится на крышку, чтобы я застегнула ремни. Её повреждённый висок ещё желтеет под кожей, но от отдыха Агна отказывается. Говорит, что в пограничной лечебнице без неё наверняка перепутали банки, пациентов и мою кружку.

Наутро Арден провожает нас до экипажа Совета. Сам он остаётся в столице. Нужно передать Мареку семейные счета, дать показания ещё по четырём делам и добиться, чтобы фонд для найденных детей не превратился в красивую печать без денег.

Лео узнаёт об этом у ступеней.

— Ты не едешь?

Арден опускается на корточки, оставляя между ними привычное расстояние.

— Сегодня нет. Я закончу здесь и приеду к вам.

Лео хмурится, пытаясь превратить обещание в точную дату.

— Когда?

Арден показывает на пальцах, сколько осталось дней.

— В первый день новой недели. Если мама разрешит.

Лео поворачивается ко мне. Вопрос Ардена тоже обращён ко мне, только он не задаёт его вслух при сыне.

— Приезжай, — говорю я. — Лео будет ждать.

Арден кивает, и я слышу невысказанное: а ты? Отвечать на него сейчас не хочу.

Пока Агна усаживает Лео, Арден помогает мне закрепить медицинские сумки. Один ремень всё время выскальзывает из пряжки. Мы возимся с ним с разных сторон и сталкиваемся пальцами.

— Лиана, — начинает он.

Я отнимаю руку. Жду предложения поехать в замок, обещания отдельного крыла, разговора о втором браке. После вчерашнего «домой» он мог решить, что у нас осталась только одна неясность — где именно поставить мою кровать.

Арден затягивает ремень и проверяет узел.

— Один раз я уже решил за тебя, что наша семья закончилась. Теперь не стану решать, что ты обязана начать её снова.

Готовый ответ застревает. Я столько лет спорила с ним в воображении, что молчание оказывается неудобнее любой ссоры.

— Хорошо, — говорю наконец.

Арден ждёт продолжения, но я молчу.

— Хорошо? — На губах у него появляется усталая складка. — Я ожидал хотя бы замечания, что понял это с опозданием.

Теперь улыбку приходится прятать мне.

— Ты понял это с опозданием.

Он проверяет узел ещё раз.

— Вот теперь узнаю тебя.

Я почти улыбаюсь и злюсь на себя за это. Между нами официальный развод, могила его сына от Марисы, пять потерянных лет Лео и слишком много разговоров, до которых мы ещё не дошли. Одна точная фраза не превращает всё в лёгкую дорогу.

— Я не знаю, чего хочу от нас, — признаюсь я. — Кроме того, что Лео нужен отец, который выполняет обещания.

Арден поправляет край полотнища над багажом.

— Тогда с этого и начну.

Он не просит награды за терпение. Не наклоняется для прощального поцелуя и не ловит мою ладонь. Отступает от экипажа, освобождая мне дорогу.

Лео прижимается к окну. Арден поднимает руку, сын отвечает не сразу, затем показывает деревянного коня. Колёса трогаются. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Арден остаётся на месте, пока мы не сворачиваем за угол.

От столицы до границы несколько дней. Первую ночь Лео просыпается при каждой остановке. Вторую уже соглашается оставить сапоги под лавкой, хотя коня держит под щекой. На третий день спрашивает, знает ли отец, где мы едем.

— Орен передаёт ему наши отметки со станций, — отвечаю я.

Лео трёт пальцем черту на оконной раме экипажа.

— Значит, не потеряет?

Я накрываю его палец своим.

— Не потеряет.

Я произношу уверенно и надеюсь, что Арден понимает: теперь любое опоздание будет не между ним и мной. Сын измеряет доверие дорогой, часами и тем, возвращается ли взрослый после закрытой двери.

Пограничный город встречает нас знакомым запахом дыма, мокрой шерсти и печёного лука. Возле лечебницы лопнула вывеска, зато окна целы. Под навесом ждут пациенты, а на крыльце дежурная лекарка спорит с поставщиком бинтов.

Увидев меня, она бросает спор на середине.

— Лиана! С вас сняли отстранение?

Я достаю заверенную копию решения. Бумагу передают из рук в руки, кто-то хлопает меня по плечу, кто-то сразу начинает рассказывать о кашле, который «совсем пустяк, только ночью дышать невозможно». Агна отгоняет всех до утра и велит сначала занести сундуки.

Лео держится за мой рукав. Он знал лечебницу как место работы, но ещё не видел комнат над ней, где мы жили. Я веду его по узкой лестнице, открываю дверь и жду.

Внутри тесно после столичных домов. Кухонный стол шатается, печь коптит, на подоконнике засох базилик. В маленькой спальне стоит моя кровать, во второй комнате — пустая койка, которую Агна заранее поставила для Лео.

Сын обходит жильё дважды. Открывает шкаф, заглядывает под койку, проверяет обе двери. Я не тороплю его. Наконец он кладёт коня на подоконник и проводит на дереве маленькую черту.

— Тут моё?

Он спрашивает очень тихо, будто громкий голос отменит ответ.

— Твоё. Можно переставить койку, выбросить покрывало и разрисовать стену, если сначала спросишь хозяйку дома.

Лео оглядывается на лестницу.

— Тебя?

Я киваю.

— Меня.

Он принимает это кивком. Потом замечает, что у входа лежат только наши сапоги.

— А папины где?

Он раздвигает наши сапоги носком.

— Он пока в столице. Помнишь?

За окном темнеет. До первого дня недели ещё четыре ночи, и Лео загибает пальцы, сбивается, начинает заново.

— Папа приедет завтра?