Гонец возвращается не один. За ним к лечебнице подъезжают сразу три кареты Астэров, а следом — люди других семей, уже услышавших о найденных детях.

Я запрещаю пускать всех разом.

— Дети не выставка, — говорю старшему управляющему. — Сначала родители Миры, без свиты. Остальные оставят имена и описание ребёнка лекарям.

Лорд Астэр входит первым. Высокий седой мужчина останавливается в дверях общей палаты и словно забывает снять перчатки. Его жена держится за его локоть обеими руками. Мира сидит у окна, обхватив колени, и не бросается навстречу.

— Мирочка, — выдыхает женщина.

Девочка вздрагивает от домашнего имени, но не встаёт. Леди Астэр делает шаг. Я мягко преграждаю путь.

— Не трогайте её без разрешения. И не спрашивайте сейчас, почему она вас не узнаёт так, как вам хочется.

Женщина прижимает перчатку ко рту. Лорд Астэр опускается на одно колено, хотя дорогие брюки касаются грязного пола.

— Я не отдавал тебя, — говорит он дочери. Голос у него хрипит. — Мне показали закрытый гроб и сказали, что ты умерла от жара. Я искал лекаря, но он исчез.

Мира достаёт из кармана камень.

— Как звали мою лошадку?

Лорд Астэр отвечает не сразу. Я вижу, как он перебирает десятки детских игрушек и боится ошибиться.

— Медянка. Ты сердилась, когда мать называла её кобылкой, потому что это была деревянная лошадь, а не настоящая.

Мира смотрит на леди Астэр.

— А песню?

Женщина начинает петь едва слышно. Обычную колыбельную про дождь и крышу, сбивается на второй строке и плачет. Мира не обнимает её. Только протягивает камень.

— Подержи.

Леди Астэр принимает его двумя ладонями, как драгоценность. Для первого свидания этого достаточно.

Лорд Астэр хочет спросить, кто держал дочь и почему она не пыталась бежать. Я замечаю, как он втягивает воздух, и качаю головой. Мира следит за каждым движением отца, готовая закрыться при первом неверном слове.

— Мы можем посидеть здесь? — вместо вопросов произносит он. — Столько, сколько ты позволишь.

Девочка пожимает плечами. Леди Астэр садится на пол у противоположной стены, не выпуская камень. Через несколько минут Мира показывает ей, где на ладони остался шрам от наказания. Мать не бросается целовать его, только спрашивает, можно ли посмотреть ближе. Когда девочка разрешает, леди Астэр подползает на коленях и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

Я выхожу, оставляя дверь приоткрытой. За ней не происходит мгновенного счастливого возвращения. Родители учатся заново спрашивать разрешения у ребёнка, которого когда-то считали своей маленькой дочерью, а теперь едва знают.

Первый крик у ворот я слышу, когда меняю повязку рыжему мальчику. Кто-то требует впустить его немедленно, стражник отвечает громче, дети в палате настораживаются. Я закрываю дверь и только потом выхожу.

Мужчина в дорожном кафтане уже прорвался в приёмную. Он держит перед собой старый портрет, будто тот даёт право заглянуть под каждое одеяло.

— Моему Реми было четыре. Вот он. Смотрите. — Мужчина подносит изображение почти к моему лицу. — Вальт лечил ему лёгкие, потом прислал гроб. Где дети?

Я беру портрет за край. Сердитый мальчик на садовой скамье держит шапку обеими руками. Среди спасённых такого нет.

— В палату вы сейчас не войдёте. Дети видели достаточно незнакомых взрослых. Я запишу приметы Реми и проверю книги.

— Гроб откройте, — перебивает отец. — Сегодня.

Он ждёт, что я откажусь, и уже готов спорить. Я прошу писаря дать ему лист для прошения. Мужчина не берёт перо.

— Жена хотела посмотреть на сына перед похоронами, а я запретил. Вальт написал про заразу. — Он наконец опускает портрет. — Если там пусто, выходит, я сам не дал ей заметить.

— А если Реми действительно похоронен там, вы должны будете это увидеть, — предупреждаю я. — Я не стану обещать вам живого сына.

Мужчина вытирает ладонь о кафтан и берёт перо.

— Только не закрывайте гроб опять до моего приезда.

Следующей подходит женщина с выцветшим вязаным чепчиком. Она не спорит и не требует провести её к детям. Садится на край скамьи, расправляет крошечную завязку и долго не может назвать год родов.

— Девочка плакала, — говорит она наконец. — Я это помню. Потом дали выпить горькое, муж всё подписал. Он умер через месяц, спросить больше не у кого. Если дочери повезло выжить, ей девять. Этот чепчик ей теперь разве что на ладонь.

Среди одиннадцати детей девятилетней девочки с её приметами нет. Я записываю родильный дом и имя акушерки. Женщина благодарит меня так, словно уже получила ответ, хотя в руках у неё остаётся только номер проверки.

У дверей ждёт ещё одна посетительница. Она замечает рисунок Вальта на столе и ударяет по нему пальцем.

— Этот приходил за моим братом. У мальчика была больная нога, отец боялся за браки сестёр. Нам сказали, что его вылечат в деревне. Через год пришло письмо о смерти, а спрашивать отец запретил.

— Ваш отец жив? — Я закрываю рисунок чистым листом.

Женщина криво усмехается.

— И наверняка уже жжёт старые письма.

Я отправляю Орена к её дому раньше, чем она заканчивает показания. К вечеру людей у ворот становится столько, что дети пугаются даже шума. Я прекращаю приём и прошу оставить письменные сведения. Пять лет назад я могла бы уехать с Лео и никогда больше не открыть эти папки. Теперь у меня перед глазами женщина с чепчиком, которой снова велели ждать.

Арден впускает в маленький зал только по одному представителю от семьи. Он не обещает чудес и сразу предупреждает: ребёнка не передадут человеку лишь по фамилии или старому портрету. Сначала проверят, кто сам привёз его Вальту, а кого обманули.

— Я подал жалобу три года назад, — произносит лорд Астэр. Камень Миры лежит у него на ладони и оставляет серую полосу на перчатке. — Через три дня мне вернули бумаги. Сказали, проверка опозорит память дочери.

С задней скамьи кто-то отвечает, что его заявление тоже не приняли. Женщина у окна вспоминает формулировку о «достоинстве семьи». Другой мужчина внезапно встаёт и направляется к выходу.

— Закройте двери, — прошу я стражника.

Мужчина оборачивается.

— Вы не имеете права удерживать нас!

— Уйдёте после того, как назовёте ребёнка, которого передали Вальту. — Я придвигаю писарю чистый лист. — Записывайте отдельно тех, кто просил о лечении, и тех, кто платил за исчезновение.

Шум обрывается. Несколько человек уже не смотрят друг на друга. Для одних открытые книги могут вернуть сына или дочь. Для других — вернуть подпись, которую они рассчитывали похоронить вместе с ребёнком.

Журналы мы переносим под охрану. В первой книге находится счёт за лечение, во второй — письмо отца с просьбой «не возвращать девочку до брачного сезона сестры», в третьей — расписка чиновника за разрешение на ночной вывоз. На полях повторяется почерк ведомства Веймара: жалобу матери оставить без движения, дело не выносить на общее рассмотрение.

— Веймар не придумал желания этих людей, — говорит Арден, отделяя подписанные распоряжения. — Он сделал так, чтобы за деньги и услуги оно исполнялось без лишних вопросов.

Я раскрываю папку Реми. Между счетами лежит письмо его отца: лечить любой ценой. Следом — другое, чужой рукой: сообщить семье о смерти, мальчика перевезти. Вот так и работала услуга Вальта. Один человек доверял ему ребёнка, второй покупал молчание, третий закрывал жалобу.

Орен приносит ответы из архивов. Пыль лежит у него на рукавах, под мышкой зажаты три старые папки.

— Нашли первое дело против лечебницы, — сообщает он. — Пять лет назад мать одного ребёнка пожаловалась, что ей не дают увидеть сына. Проверка была назначена, а на следующий день отменена.

Он кладёт перед нами распоряжение. Внизу стоит подпись лорда Веймара: жалобу закрыть, бумаги запечатать, сведения не разглашать ради защиты знатной семьи.

Пять лет назад, когда Лео только попал к Вальту, отец Марисы уже собственноручно закрыл первую возможность остановить эту лечебницу.