На следующий день после смерти собственного сына Мариса приехала к Вальту и приказала брать кровь у Лео.

Я повторяю эту фразу про себя, пока возвращаюсь по холодному коридору к комнате сына. Она не укладывается ни в одно привычное мне чувство. Можно обезуметь от горя. Можно солгать мужу, боясь потерять его. Но между телом собственного ребёнка и чужим мальчиком у Марисы оказался всего один день — и дорога, которую она проехала с готовым решением.

Свеча на подоконнике ещё не догорела до половины. Арден сидит там же, где я его оставила. Лео спит, положив коня ему на колено, а Арден удерживает игрушку двумя пальцами, боясь пошевелиться.

Он поднимает глаза, и по моему лицу понимает, что Вальт заговорил.

— Что?

Я сначала проверяю сына. Кожа теплее, пульс под пальцами уже не бежит. Лекарка Майна показывает мне лист с количеством выпитой воды. Только после этого я выпрямляюсь.

— Мариса потеряла ребёнка пять недель назад. На следующий день приехала сюда и потребовала кровь Лео.

Арден медленно снимает деревянного коня с колена и кладёт рядом с рукой сына. Встаёт он слишком осторожно, будто резкое движение может разбудить не мальчика, а что-то опасное в нём самом.

— Вальт видел тело? — Арден смотрит на меня поверх головы спящего сына.

Я забираю у Орена тонкую папку.

— Нет. Но у Феликса были документы. Среди бумаг нашли запись о захоронении при его прежней лечебнице.

Орен приносит тонкую папку через несколько минут. Арден просматривает её стоя. Я замечаю дату раньше него и уже знаю, какой будет следующая страница: разрешение на закрытое погребение без родственников, подпись Феликса, номер участка.

— Я хочу увидеть, — произносит Арден.

Он не смотрит на меня, и я не спрашиваю, уверен ли он. Если бы пять лет назад мне показали номер могилы нашего ребёнка и оставили хотя бы малейшее сомнение, я бы разрыла землю руками.

— Лео пока нельзя перевозить, — говорю я. — Я останусь с ним. Когда приедет Агна, поеду следом.

Арден кивает, затем снова садится возле койки. До приезда людей из города он не уходит. Сам меняет прохладную ткань на лбу сына, подаёт ему воду после пробуждения и объясняет, куда должен уехать.

— Я вернусь до темноты, — говорит он Лео. — Если задержусь, Орен приедет и скажет тебе раньше.

Мальчик хмуро разглядывает его. Обещания для него пока ничего не стоят.

— Зачем? — шепчет он едва слышно.

Арден не отвечает слишком быстро.

— У меня был ещё один сын. Я должен узнать, что с ним случилось.

Лео переводит взгляд на меня. Я сажусь на край койки и поправляю сползшее одеяло.

— Ты останешься здесь со мной. Папа вернётся.

Слово вырывается само. Лео ничего не поправляет, Арден тоже. Он только задерживается у двери на секунду дольше и уходит.

Агна приезжает вместе с городской каретой. С порога обнимает меня одной рукой, второй уже ощупывает лоб Лео и ворчит на Майну за слишком горячий отвар. За пять лет я впервые оставляю сына с ней не в соседней комнате, а на несколько часов. Даже зная, что поместье окружено людьми Ардена, я трижды возвращаюсь: проверить лекарство, открыть дверь шире, объяснить, где лежит чистая ткань.

— Лиана, — наконец говорит Агна, удерживая меня за локоть. — Если ты ещё раз войдёшь, мальчик решит, что бояться надо сильнее, чем он уже боится. Езжай. Я пошлю человека, если он хоть чихнёт не так.

Лео сидит на койке и наблюдает за нами. Я понимаю, что она права. Наклоняюсь к сыну, говорю, куда еду и когда вернусь, а потом заставляю себя выйти.

Кладбище находится за старой лечебницей Феликса, на низком холме. Дождь здесь закончился, но мокрая земля липнет к обуви, от вскрытой могилы пахнет глиной и прелыми листьями. Арден стоит возле навеса, под которым двое лекарей осматривают маленькое тело. Он приехал раньше и уже успел снять плащ. На сгибе локтя осталась полоска грязи, словно он помогал копать.

— Это ребёнок? — спрашиваю я, подходя.

Седой городской лекарь отводит ткань лишь настолько, насколько нужно. Мальчик родился маленьким, но доношенным. Следов насилия нет. Я осматриваю остатки кожи, кости, слушаю объяснение о записях Феликса и узнаю признаки тяжёлой родовой слабости, которую невозможно было скрыть подделанным документом.

— Он умер сам, — говорю я Ардену. — Вероятнее всего, через несколько часов после рождения. Здесь нет признаков, что ему помогли умереть.

Это должно хоть немного облегчить случившееся, но Арден опускает голову. Перед ним ребёнок, которого никто не украл и не мучил. Сын, проживший несколько часов без отца и похороненный под номером, потому что мать решила использовать его смерть.

— Дата точная? — спрашивает он лекаря.

Тот подаёт журнал. Феликс записывал лекарства по часам, пока ещё пытался спасти младенца. Последняя строка сделана ранним утром.

Арден долго смотрит на число.

— В тот день я был у северных застав, — произносит он наконец. — Она написала мне вечером.

Из внутреннего кармана он достаёт сложенный лист. Бумага измята на сгибах, будто письмо перечитывали много раз. Мариса пишет о погоде, просит не торопиться по размытой дороге, уверяет, что ребёнок толкается и Феликс доволен.

На обороте прикреплена копия ответа Ардена. Он обещает вернуться через неделю, спрашивает, что привезти малышу, и просит беречь себя.

Я читаю две строки и отдаю письмо. В груди поднимается горькая, неловкая ревность. Когда умер наш сын, мы с Арденом хотя бы стояли по одну сторону потери, пока он не ушёл. У этого мальчика тоже был его отец. Мариса украла у Ардена даже право знать, что он существовал.

Мне стыдно за ревность прежде, чем я успеваю её додумать. Ребёнок лежит в сырой земле без имени. Он ни у кого ничего не отнимал.

— Как вы хотели его назвать? — спрашиваю я.

Арден складывает письмо, но пальцы не слушаются с первого раза.

— Мы не выбрали. Мариса предлагала несколько имён. Я всё откладывал до возвращения.

Он отходит к краю навеса. Несколько секунд смотрит на маленькое тело, потом на серое небо.

— Даниэль, — говорит тихо. — Пусть будет Даниэль.

Я не спрашиваю почему. Арден зовёт служителя кладбища и распоряжается перенести ребёнка на семейный участок после окончания проверки, поставить камень с именем и датой, провести прощание по всем правилам. Он говорит ровно, но на слове «сын» голос садится.

Когда люди отходят за носилками, мы остаёмся под навесом вдвоём. Арден опирается ладонями о мокрую деревянную стойку. Я могла бы прикоснуться к нему. Пять лет назад мне отчаянно хотелось, чтобы он просто сел рядом и выдержал моё горе. Теперь я не умею становиться для него тем, кем он отказался быть для меня.

— Мне жаль Даниэля, — говорю я. — И жаль, что ты узнал так.

Он поворачивает голову. В его лице нет просьбы утешить.

— Этого достаточно.

Мы хороним Даниэля до заката. Без гостей и семейных знамён. Только Арден, я, Орен, два лекаря и служитель. На свежую землю Арден кладёт маленькую ветку белого вереска, сорванную у стены. Я стою рядом, потому что ребёнок не должен снова остаться один, но расстояние между нами сохраняю.

По дороге обратно Арден отправляет Мареку два письма. В первом просит немедленно начать официальное расторжение брака с Марисой. Во втором поручает подготовить место для Даниэля рядом с семейной усыпальницей, отдельно от лжи о его рождении.

Мы возвращаемся в поместье уже в сумерках. Арден сдержал обещание: фонари ещё не зажгли. Лео сидит на кровати, прижав коня к груди, и смотрит на дверь так пристально, будто всё это время не моргал.

Арден останавливается на пороге.

— Я вернулся.

Лео ничего не отвечает, но плечи у него опускаются. Я впервые вижу, как одно выполненное обещание делает для ребёнка больше, чем родовой знак и любые слова о семье.

Орен догоняет нас прежде, чем Арден успевает снять дорожные перчатки. В руках у него официальный лист с красной столичной лентой.

— Пришло через пограничную башню, — говорит он. — Объявление уже зачитали при дворе и разослали по всем землям.

Арден ломает печать. Я читаю через его плечо первые строки и чувствую запах сырой земли, всё ещё оставшийся на моих руках.

Законная супруга Ардена Вейра благополучно разрешилась от бремени мальчиком. Мать и наследник здоровы.

Мариса объявила, что родила сына.