— Крови хватит на несколько дней, — повторяю я, плотнее прижимая чистую ткань к сгибу локтя Лео. — А потом мальчик, которого вы собирались выдать за наследника, останется без знака. Поэтому Мариса либо добудет ещё кровь, либо избавится от обоих детей.

Арден стоит по другую сторону узкой койки. На тёмной рубашке засохли бурые пятна, волосы выбились из хвоста. С тех пор как Лео открыл глаза, Арден отходит лишь за водой или лекарствами.

Сын спит беспокойно. Под тонким одеялом вздрагивают колени, в кулаке зажат деревянный конь. Я уже дважды разжимала его пальцы, боясь, что сведёт судорогой, и оба раза Лео просыпался и искал игрушку. Теперь оставляю коня у него.

За дверью слышатся шаги Орена. Он входит, коротко смотрит на ребёнка и понижает голос:

— Марису не взяли. У развилки карету бросили. Она пересела на лошадь, а младенца увёз другой человек. Мы нашли следы двух групп, но дождь смыл половину дороги.

Арден не ругается и не требует невозможного. Только проводит большим пальцем по краю медной чаши, которую держит для меня. Металл тихо скребёт о ноготь.

— Продолжайте поиск, — произносит он после паузы. — Но сначала поставьте людей у всех дорог к столице. Ей нужно место, где она сможет показать ребёнка лекарю и свидетелям.

Орен кивает, однако не уходит.

— Вальт просит говорить с вами. Обещает назвать людей, если его не отправят в общую тюрьму.

Я поправляю повязку Лео. Пульс у сына всё ещё частый, кожа прохладная после кровопотери, но дыхание стало ровнее. Оставлять его сейчас не хочется настолько, что я несколько секунд ищу медицинскую причину остаться. Не нахожу и злюсь на себя за это.

— Агна уже едет сюда? — спрашиваю я.

— Будет до рассвета, — отвечает Орен. — А пока у дверей лекарка из городского лазарета и четверо моих людей.

Арден ставит чашу на стол.

— Я поговорю с Вальтом сам. Ты останься.

Раньше в этих словах я услышала бы распоряжение. Сейчас он смотрит на Лео и ждёт. Не решает за меня, хотя ему явно хочется закрыть дверь снаружи и никого сюда не пускать.

Я наклоняюсь к сыну и осторожно касаюсь его плеча.

— Лео, я ненадолго выйду. Ты останешься с лекаркой Майной. Дверь будет открыта. Я вернусь до того, как догорит эта свеча.

Он просыпается не сразу. Потом сильнее сжимает коня и переводит взгляд на дверь. Я показываю ему толстую свечу на подоконнике: она почти новая. Лео хмурится, будто подозревает меня в обмане, но после долгой паузы кивает.

Арден уже собирается идти следом за мной, однако мальчик неожиданно вытаскивает руку из-под одеяла и цепляет его за рукав.

Мы оба замираем.

— Я останусь, — говорит Арден, медленно опускаясь на стул. Он не пытается взять сына за руку. — Мама вернётся до свечи. А я буду здесь.

Лео отпускает ткань, но продолжает следить за ним. Я выхожу в коридор одна. Это решение царапает изнутри, и всё же с каждым шагом я заставляю себя не оборачиваться. Арден не погнался за Марисой. Он остался с сыном. Теперь остаться просит сам Лео.

Вальта держат в бывшей столовой. От прежнего убранства сохранился длинный стол, пропахший плесенью, и выцветшие охотничьи сцены на стенах. Лекарь сидит со связанными руками. На щеке у него запёкся порез, дорогой сюртук порван на плече. Даже сейчас он морщится не от боли, а от грязи на манжете.

Орен закрывает за мной дверь и становится у неё. На столе лежат книги из лечебницы, дорожные разрешения, расписки и найденные пузырьки с кровью Лео.

— Где ребёнок? — первым делом спрашивает Вальт.

Я подтягиваю к себе один из журналов. Он хочет понять, жив ли Лео и насколько дорогими остаются его сведения. Я не даю ему этого.

— Вы просили говорить. Говорите.

Вальт облизывает разбитую губу и пытается выпрямиться.

— Мне гарантируют отдельное содержание. И учтут сотрудничество. Я лекарь, госпожа Лиана, а не разбойник из канавы.

— Вы пять лет держали ребёнка, брали у него кровь и поили травами, от которых его тошнит при одном запахе. — Я открываю журнал на странице с первым приёмом младенца. — Пока вы торгуетесь, люди Марисы увозят другого малыша. Если он умрёт, времени у вас станет меньше, а обвинений больше.

Уверенность Вальта даёт трещину. Он смотрит на пузырьки, потом на Орена, словно надеется договориться с мужчиной. Орен даже не меняет позы.

— Я могу передать ваши требования Ардену, — продолжаю я. — Обещать ничего не стану. Начните с того, как Лео попал к вам.

Вальт медлит, однако руки у него связаны слишком туго, дверь охраняют, а за окнами сереет рассвет. Торговаться ему больше не с кем.

— Пять лет назад управляющий госпожи Эстель привёз младенца через кормилицу. Мальчик был слаб, но уже не умирал. Мне заплатили за тайное содержание и дальнейшую передачу.

Я провожу пальцем по выцветшей записи. «Мальчик, пять дней. Жар. Слабое сосание». Ни имени, ни семьи. Несколько слов вместо целой украденной жизни.

— А второй платёж?

Вальт отворачивается к мутному окну.

— Пришёл отдельно. Через человека, который распоряжался личными деньгами леди Марисы. От меня требовали, чтобы ребёнок не пережил дорогу.

Орен отталкивается от двери, но я останавливаю его взглядом. Если сейчас ударить Вальта, он замкнётся или начнёт выдавать то, что от него хотят услышать.

— Почему он жив?

Лекарь впервые усмехается, и мне приходится прижать ладонь к шершавой странице, чтобы не встать.

— Потому что я умею считать. Редкий драконий младенец из старого рода стоит живым больше, чем мёртвым. Я сообщил обеим сторонам, что он скончался. Госпожа Эстель не приехала проверять. Леди Мариса тоже удовлетворилась письмом.

Он произносит это почти с гордостью человека, который однажды заключил выгодную сделку. Я вспоминаю следы браслетов на запястьях сына и очень спокойно спрашиваю:

— На чём вы зарабатывали?

Улыбка Вальта становится осторожнее.

— На лечении. На содержании. Иногда на крови. Некоторые составы для драконов требуют…

— Не называйте насилие лечением. — Я закрываю журнал прежде, чем он успевает договорить.

Хлопок получается негромким, но Вальт вздрагивает.

Он рассказывает дальше уже без попытки читать мне лекцию. Лео перевозили между двумя домами, меняли имя в записях, надевали серебряные браслеты и давали горькие травы, чтобы знак рода проявлялся медленнее. Когда мальчик подрос, тёмный рисунок на коже всё равно стал заметен. Вальт сопоставил возраст, шрам возле ключицы и старую семейную печать на первом разрешении.

— Тогда вы нашли Марису, — говорю я.

— Я предложил ей решить проблему, о которой она считала давно позаботившейся. — Вальт ёрзает на жёстком стуле. — Она приехала шесть недель назад. Увидела мальчика, убедилась, что это он. Мы обсуждали вывоз за границу.

В соседнем помещении кто-то двигает тяжёлую мебель. Скрежет заставляет меня вспомнить, как Лео вздрагивает от мужских шагов. Я смотрю на огарок свечи, принесённый с собой: прошло меньше половины обещанного времени.

— Почему возчик пытался отравить его в лазарете, если вы велели доставить живым?

Вальт поджимает губы. Этот вопрос ему не нравится, потому что ответ лишает его последней возможности представить случившееся обычной перевозкой.

— Живым он был нужен, пока караван шёл по плану. При задержании следовало заставить ребёнка замолчать. Пузырёк предназначался именно для этого. Я не мог позволить, чтобы мальчик оказался у нового наместника и его осмотрели.

— Вы знали, кто назначен наместником? — Я придвигаю к нему разрешение на перевозку, выданное за несколько дней до прибытия Ардена.

Вальт бросает на бумагу раздражённый взгляд.

— Конечно. Поэтому караван должен был пересечь границу раньше. Дожди задержали его, а люди Ардена появились на заставе на два дня раньше срока.

Так замыкается первая ночь: тайник в фургоне, мужчина с пузырьком, ребёнок, которого везли живым до первой опасности. Никакого милосердия в его спасении не было. Только жадность Вальта и сорванный срок.

Орен подаёт мне другое письмо, найденное между страницами журнала. На сургуче герб Веймаров, дата поставлена пять недель назад.

— После первого визита Мариса изменила решение? — спрашиваю я.

Вальт смотрит на письмо и окончательно понимает, что мы уже знаем о лекарствах после потери.

— Не сразу. В первый раз она хотела вывезти Лео подальше и больше о нём не слышать. Потом приехала снова. Без перчаток, в траурном платье, хотя при слугах продолжала носить накладной живот. И потребовала кровь.

Я не позволяю ему замолчать.

— Когда?

Вальт называет дату. Ту самую, что стояла на пузырьках с лекарствами Марисы.

— Она пришла ко мне сразу после смерти своего ребёнка, — добавляет он. — На следующий день.