Орен возвращается из конюшни с обрывком верёвки и свежей грязью на перчатке.

— Они бросили карету, — говорит он. — Дальше ушла крытая хозяйственная повозка. Следы ведут на восточную дорогу.

На карте восточнее станции стоят три поместья. Одно жилое, второе принадлежит монастырю, третье уже несколько лет сдаётся через поверенного. В вырванном журнале станции сохранился отпечаток нижней строки: смотритель записывал доставку овса в «поместье господина Грена».

Я натираю лист угольной крошкой, и продавленные буквы проступают яснее. Кроме овса там отмечены молочная смесь, бинты и горький корень. Обычному помещику не нужны детские лекарства в тех количествах, которые получал Вальт. Последняя доставка сделана вчера — место всё ещё действует.

Орен узнаёт имя. В бумагах старой лечебницы Вальт несколько раз расплачивался через поверенного с такой фамилией. Самого господина Грена, вероятно, никогда не существовало.

— Сколько до поместья? — спрашивает Арден.

— Час быстрым ходом. Повозке дольше.

Мы снова выезжаем. Двух людей Орен оставляет на станции собирать улики, остальных делит: часть обходит поместье с севера, часть идёт вдоль восточной дороги, чтобы отрезать выезд. На этот раз никто не стучит в ворота с приказом наместника. Если внутри Лео и младенец, преступники могут использовать детей как заложников.

Поместье появляется в темноте без башен и высокой ограды. Обычный двухэтажный дом, большой сарай, яблоневый сад. На кухонном окне горит лампа, во дворе сушатся пелёнки. Со стороны дороги место похоже на дом небогатого помещика с большой семьёй.

Лошади в конюшне ещё не остыли.

Мы оставляем своих у леса. Орен с двумя людьми идёт к задней двери, Арден — к главному входу. Я должна ждать сигнала в карете, но из дома доносится детский плач, слабый и долгий. Сумка уже у меня в руках.

Арден замечает, как я открываю дверцу.

— До сигнала за стражником.

— Если услышишь второй крик, не жди меня, — велю я, проверяя замок боковой двери.

Он кивает и растворяется между яблонями. Я считаю до ста, снова слышу плач и выхожу. Стражник ругается шёпотом, но идёт впереди, прикрывая меня щитом. Мы добираемся до крыльца в тот момент, когда Орен показывает из-за дома: задняя дверь перекрыта.

— Останьтесь с ней, — приказывает Арден одному стражнику и не спорит, когда я иду следом.

Он знает: если внутри ребёнку плохо, меня всё равно не удержат возле колёс.

Главная дверь не заперта. В прихожей пахнет варёной крупой и горьким корнем. На стене висят дешёвые детские плащи разных размеров. Из дальней комнаты выходит женщина в сером переднике. Увидев вооружённых мужчин, она роняет таз и кричит.

Шум поднимается сразу. Наверху хлопают двери, кто-то бежит к кухне. Орен перекрывает задний выход. Арден требует всем оставаться на местах и называет должность, но женщина уже пытается проскользнуть мимо него.

— Где дети? — спрашиваю я, перехватывая её за локоть.

Она показывает на лестницу и на комнату за кухней. В голосе нет преданности Вальту, только страх: ей платили за стирку и кормление, она не знала имён.

На первом этаже лежат четверо детей. Один мальчик кашляет в одеяло, девочка лет восьми сидит возле стены с забинтованными руками. При виде Ардена оба стараются стать незаметнее. На столе стоят пузырьки с теми же метками, что в старой лечебнице.

У третьего ребёнка к щиколотке привязана тяжёлая серебряная пластина. Я перерезаю ремень и прошу стражника вынести металл отдельно. Девочка с бинтами не даёт к себе прикоснуться, пока я не показываю пустые руки и не называю имена детей из каравана. Услышав Эдну, она всё-таки протягивает запястье. Под тканью старые ожоги от мази, которой пытались скрыть знак.

— Здесь есть маленький мальчик, пять лет, тёмные волосы? — спрашиваю я.

Девочка показывает на кухню. Потом прижимает палец к губам: взрослые били тех, кто звал на помощь.

— Орен, выводи их по одному. Сначала тех, кто может идти, — говорит Арден. — Никто из взрослых не покидает дом.

Я проверяю ближайшего ребёнка. Дыхание тяжёлое, но пока ровное. Оставляю стражнику указания и иду на звук плача из комнаты за кухней.

Дверь приоткрыта. За ней Феликс держит над маленькой жаровней чашу с мазью. Мариса стоит рядом без накладного живота, в простом тёмном платье. На столе лежит новорождённый мальчик, голый до пояса. Кожа на груди красная, воспалённая, по ней проступают слабые золотистые линии.

На весах возле стола стоят три пустых пузырька. Феликс подливает кровь в мазь по каплям, сверяясь с запиской. От железного запаха у меня сводит язык. Младенец совсем маленький, пупочная ранка ещё не зажила; на груди уже несколько слоёв раздражённой кожи: смесь наносили не впервые.

Грегор Вальт втирает мазь двумя пальцами. Ребёнок кричит, захлёбываясь, но лекарь только добавляет смесь.

У стены на стуле сидит Лео. Рука привязана к доске, в локте торчит игла. Кровь медленно стекает по трубке в маленький сосуд. Сын бледный, голова падает на грудь, глаза закрыты.

Возле его ног валяется кусок хлеба. Он успел спрятать еду и здесь, но кто-то нашёл запас и отбросил. На другой руке видны следы пальцев: Лео удерживали, когда привязывали к доске.

Я двигаюсь к нему прежде, чем понимаю, что сказала вслух его имя.

Феликс оборачивается и опрокидывает жаровню. Угли рассыпаются по каменному полу. Арден врывается следом, отбрасывает врача от стола и перекрывает Марисе путь к двери.

— Не подходи! — кричит она мужу. — У мальчика почти появился знак. Если остановить сейчас, всё придётся начинать заново.

Я добираюсь до Лео. Сначала пережимаю трубку, затем вытаскиваю иглу и прижимаю ткань к сгибу. Сын не просыпается. Пульс быстрый и слабый, губы почти белые.

— Сколько взяли? — спрашиваю я Феликса.

Он отступает к сундуку и молчит. На столе два полных сосуда, третий стоит под трубкой. Для взрослого потеря небольшая, для истощённого пятилетнего ребёнка — опасная. Я называю объём вслух, чтобы Арден услышал.

Мариса смотрит на Лео только после этого.

— Вальт сказал, он восстановится, — произносит она. — Нам нужен был один последний забор.

— Вы говорили то же самое вчера?

Она не отвечает. Феликс опускает глаза: последний забор обещали уже несколько раз.

— Воды и мою сумку! — требую я. — Орен, здесь дети!

Из коридора отвечают стражники. Вальт пятится к окну, Феликс закрывает собой медицинский сундук. Мариса даже не смотрит на Лео. Она наклоняется над младенцем и проверяет линии на его груди.

— Ему больно, — говорю я. — Кожа воспалена. Если продолжить, начнутся судороги.

— Он плачет, потому что вы ворвались с оружием, — отвечает Мариса. — Грегор, мазь остывает. Закончите знак.

— Это чужой ребёнок, — Арден произносит впервые с момента входа. — Где его мать?

Мариса вздрагивает, но быстро находит ответ: мать умерла, опекун передал младенца добровольно, а в их доме он получит всё. Она говорит о будущем образовании, защите и имени, словно хорошая жизнь потом отменит боль сейчас.

— А Лео что получит? — спрашиваю я, продолжая прижимать повязку.

Мариса стискивает край стола.

— Лео выживет. Он всегда выживал.

Она говорит о ребёнке, которого ещё неделю назад якобы никогда не видела. Арден становится неподвижным. Мариса замечает ошибку, но вместо объяснения снова поворачивается к младенцу. Ей остаётся только довести обман до конца.

Вальт медлит. Теперь, когда в дверях стоит Арден, лекарь уже думает о собственной жизни. Мариса хватает его за рукав и почти силой тянет к столу.

— Продолжайте! — требует она. — Ребёнок должен получить знак сегодня.

Новорождённый заходится от боли, а Мариса стоит рядом и требует втирать кровь моего сына дальше.