— Я догадался, — ответил я Феликсу.

От него другого можно было и не ожидать.

— Уточняю один момент, — сказал комендант. — Вопрос о моей неподвижности обсуждался в моём присутствии и без моего участия. Это некорректно.

— Феликс, — осадил я.

— Я имею право на особое мнение, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я. — Ты его выскажешь. А потом в субботу с девяти утра будешь сидеть в закрытом помещении за закрытой дверью, потому что зверь весом в тонну не разбирает, кто именно хлопнул крыльями. Даже твои тихие взмахи услышит.

— Я могу не хлопать, — заявил он.

— Ты хлопаешь всегда, когда спускаешься, — ответил я. — Слегка, но это слышно

— Я могу спускаться реже, — сказал Феликс.

— Ты можешь не спускаться совсем, — строго сказал я. — Один день.

Феликс помолчал.

— Прошу занести в журнал, что мера принята из соображений безопасности, а не в качестве взыскания, — сказал он.

— Занесу лично.

* * *

Денисов приехал к дому Смолиной в восемь вечера.

Он пошёл пешком на четвёртый этаж, потому что в лифте у него всегда возникало ощущение, что он опаздывает.

В руке он держал одну карту.

Ту самую, которую они переписывали в шестом часу утра после того, как её залило чаем. Он обнаружил ошибку в семь вечера, когда перед отправкой пакета Комаровой сверял выборочные карты с черновым журналом, он делал так всегда и никогда не пропускал.

В черновом журнале стояло «три раза в день».

В карте, написанной её рукой, стояло «два раза в день».

Смолина открыла дверь в домашнем, с полотенцем на плече, по ней было видно, что она только что из душа.

— Кирилл? — удивилась она.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Прошу прощения за поздний визит. Карта Селивановой.

Он протянул ей лист.

Смолина взяла, посмотрела на строку и сразу всё поняла. Женщина даже охнула.

— Я сверял перед отправкой, — сказал Денисов. — Пакет Комаровой ушёл, я его проверял отдельно, там всё чисто, это я нашёл случайно.

— Это я написала, — сказала она.

— А я продиктовал.

— Кирилл, диктовал ты правильно. Я помню голос.

— Я сам уже не помню, — сказал он. — Екатерина Андреевна, я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал вслух сразу с трёх листов. Я не могу утверждать, что назвал кратность верно.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы оба виноваты, спорить об этом бессмысленно.

Они постояли молча на площадке.

— Что с пациентом? — спросила она.

— Я звонил Селивановой в семь двадцать, — сказал Денисов. — Спросил одно, сколько раз в день она даёт препарат по назначению. Даёт два, начиная с вечера понедельника. Схему я ей не менял, не имею права.

— Правильно.

Она достала телефон и набрала прямо на площадке.

Смолина представилась, сказала, что ошибка в карте её, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, потому что препарат работает накопительно и двое суток недодачи надо закрыть.

Потом выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Правку вносим сейчас.

— Здесь?

— А где ещё? Подоконник вон.

Подоконник в подъезде был старый, с облупившейся краской.

Смолина положила на него карту, достала из кармана халата, висевшего у двери, свою ручку и зачеркнула неверную строку одной чертой, так, чтобы прежняя запись читалась.

Ниже она написала правильную кратность.

Рядом вывела «Исправленному верить», поставила дату, время и подпись.

— Распишись и ты, — сказала она.

— Я не имею права, не назначал, — сказал Денисов.

— Ты сверял, — сказала Смолина. — Пиши: «Расхождение выявлено при сверке с черновым журналом».

Денисов подумал и расписался.

— Завтра идём к нему вместе, — сказала она.

— К Михаилу Алексеевичу? — спросил Денисов.

— К нему. С утра, до приёма, вдвоём, и рассказываем сами. Он это найдёт максимум через неделю, у него привычка листать карты, когда он думает о чём-то своём.

— Согласен, — сказал Денисов.

— И говорить будем оба, — добавила она. — Не так, что ты берёшь на себя, а я стою рядом. Оба.

— Согласен, — повторил он.

Смолина свернула карту и отдала ему.

Потом посмотрела на него и сделала шаг в сторону от двери.

— Зайди на чай, — сказала она.

Денисов посмотрел на часы. Смотрел он на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время, и Смолина это заметила.

— Не могу, — сказал он. — Через час мне отправлять второй ответ Комаровой.

— Ты же сказал, что он ушёл.

— Ушёл курьером сегодня днём, — подтвердил Денисов. — А в восемь я получил от них уведомление, что входящий зарегистрирован, и к нему приложена опись. Её надо сверить с тем, что я отправлял. Если они что-то не внесли, я должен написать об этом сегодня, потому что завтра это будет считаться принятым.

— Это ведь формальность, — сказала она.

— Это формальность, из-за которой в прошлый раз у нас потерялась доверенность третьим листом. Я не отдаю бумагу непроверенной.

Смолина посмотрела на него.

— Тогда в другой раз, — сказала она.

— В другой раз с удовольствием, — Денисов даже чуть улыбнулся.

Он попрощался и пошёл вниз. Смолина закрыла дверь и осталась стоять в прихожей.

Шаги дошли до площадки третьего этажа и остановились.

Стояли они там долго. Секунд двадцать, может, тридцать, за это время внизу никто не проходил, дверь подъезда не открывалась.

Потом шаги пошли дальше.

Смолина сняла с плеча полотенце и улыбнулась.

* * *

Я принял дежурство в одиннадцать вечера, прошло оно по всей форме, потому что комендант приготовился заранее.

Феликс встретил меня у стойки.

— Инструктаж, — объявил он.

— Феликс, я в этой клинике главный врач, — сказал я.

— Инструктаж проходят все, — сказал комендант. — Александр проходил, Кирилл Андреевич проходил, Екатерина Андреевна тоже. Отсутствие инструктажа у руководителя создаёт прецедент.

— Проводи, — неохотно разрешил я.

Потом стоял у стойки и слушал, как мне зачитывают порядок несения дежурства. Оставлять пост нельзя. Личный состав поднимается по тревоге в установленной последовательности. Принимать пищу вне отведённого времени дежурный права не имеет, кроме случаев, когда пищу принёс он сам.

— Вопросы? — спросил Феликс в конце.

— Ни одного, — сказал я.

— Распишитесь в ознакомлении, — сказал Феликс и указал на журнал, который непонятно как сюда притащил.

Я расписался.

— Теперь по существу, — сказал я, откладывая ручку. — Требование по Пуховику. Ты просил ответ до конца дня.

Комендант подобрался.

— Слушаю, — сказал он.

— Требование удовлетворяю. Пост в холле в субботу засчитывается как рабочая нагрузка, я это подтверждаю письменно.

— В яблоках? — уточнил Феликс.

— Нет, — сказал я. — И вот почему. Пуховик снежный барс с четвёртым уровнем, у него свой рацион, рассчитанный по весу и по нагрузке, яблоки в этот рацион не входят. Компенсировать ему пост едой я не могу.

— Тогда какая форма?

— Свободный вечер воскресенья, — сказал я. — С шести и до утра он не выходит на пост, никто его не зовёт и не трогает. И никаких тренировок, он уже поди от них устал, они ведь не прекращались. Плед остаётся при нём. Место он выбирает сам, включая моё кресло.

Феликс подумал.

— Форма нестандартная, — сказал он.

— Форма соответствует потребностям работника, — отчеканил я. — Именно так и надо считать компенсацию, а не по единому курсу в яблоках.

— Довод принимается, — сказал комендант. — Оформляю как удовлетворённое полностью.

— Оформляй.

Первую отметку я поставил в одиннадцать сорок.

Дальше пошла ночь, она была совершенно пустая. Три обхода, ровное дыхание в стационаре, Паскаль на грелке, Феликс на спинке стула, Пуховик у двери в палату.

В час ночи из коридора раздался крик.

— Началось! Я чувствую! — кричала Нюша из коридора. — Началось, началось, оно опять!

Я вскочил, опрокинув стул.

Дальше работал. Я поднял Пуховика, обошёл стационар и изолятор, проверил каждого зверя, посчитал дыхание у Киселя и у Кувалды. Барс всё это время шёл рядом и ни разу не встал, хотя чужое он чует раньше меня. Потом я вышел на крыльцо и постоял там какое-то время, слушая улицу.

Улица была пустая.

Я проверил замки на обеих дверях, обошёл окна и вернулся в холл, где Феликс уже сидел на спинке стула в полной готовности, а Паскаль стоял на грелке на всех четырёх лапах.

Нюша стояла посреди прохода.

— Рассказывай, — сказал я.

Она молчала.

— Нюша, — сказал я. — Что ты почувствовала?

— Ничего, — сказала она.

В холле стало очень тихо.

— Совсем ничего? — спросил я.

— Совсем, — сказала Нюша. — Михаил Алексеевич, я соврала.

Я поставил стул на место и сел.

— Продолжай, — сказал я.

— Мне было скучно, — сказала Нюша очень тихо. — Я лежала и не спала, я подумала, что если будет ночной подъём, то мне положено большое яблоко. По правилам. Мы же вчера договорились, что за подъём выдают целое.

— И ты решила устроить подъём? — спросил я.

— Я решила, что немножко можно, — очень честно сказала Нюша. — Я думала, вы посмотрите, ничего не найдёте, и всё. И яблоко.

Феликс на спинке стула шевельнулся.

— Молчи, — сказал ему я.

Комендант не сказал ни слова.

Я слез со стула и сел перед свинкой на корточки, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Запомни навсегда.

Нюша смотрела в пол.

— Тревога работает один раз, — сказал я. — Не в том смысле, что её можно объявить только однажды. В том смысле, что у неё есть одна ценность, и эта ценность в том, что ей верят.

— Я поняла, — ответила она.

— Ты не поняла. Дальше самое важное. Если ты будешь поднимать нас ради яблока, то через три раза случится одна из двух вещей. Либо в ту ночь, когда сигнал придёт по-настоящему, тебе не поверят и потеряют пятнадцать минут на сомнения, и этих пятнадцати минут может не хватить.

— А вторая?

— А вторая хуже, — сказал я. — Мне придётся бежать все равно проверять. Каждый раз. Потому что я не могу позволить себе решить, что вот эта тревога ложная, а я на всякий случай досплю. Это моя работа, и я её сделаю даже тогда, когда буду точно знать, что ты врёшь.

Нюша подняла голову.

— То есть я вас всё равно подниму, — сказала она.

— Всё равно поднимешь, — ответил я. — И на четвёртый раз я приду к тебе злой и невыспавшийся, вот тогда я тебе что-нибудь скажу такое, чего говорить не хотел. И за ложный вызов уже не будет яблока.

Она заплакала.

Плачет мини-пиг некрасиво и громко, Паскаль отвернулся, а Феликс стал смотреть строго в окно.

— Простите, — сказала Нюша. — Простите, я не подумала. Я правда не подумала, что вы всё равно побежите.

— Я знаю.

— Я больше не буду, — сказала она. — Никогда. Совсем.

— Верю.

Она вытерла морду о собственное плечо, что у неё выходило плохо, и повернулась к антресоли.

— Комендант, — сказала Нюша. — Занеси в журнал.

— Что занести? — спросил Феликс.

— Ложная тревога, — сказала она. — В час ночи. Объявила единица «Свинья». Созналась сама, через две минуты. Так и пиши: созналась сама.

Феликс посмотрел на меня.

Я кивнул.

Комендант продиктовал Нюше формулировку, чтобы она услышала её целиком, и я записал в журнал под её диктовку всё, включая последнюю фразу.

«Созналась добровольно до начала разбирательства».

— Так честно? — спросила Нюша.

— Да, — сказал я.

Спать она легла в холле, у стойки, потому что в стационар идти отказалась.

Я сидел рядом на полу, пока она не заснула, потому что она ещё дважды поднимала голову и спрашивала, точно ли я не сержусь.

На середине второго раза из коридора вышел Пуховик.

Барс подошёл, обнюхал свинью, посмотрел на меня и лёг рядом с ней, привалившись боком, и после этого она заснула.

Я вернулся за стойку.

«01:40. Ложная тревога, разобрано. Личный состав спит. Изменений нет».

«02:30. Тихо».

«03:30. Тихо. Обход выполнен».

«04:00. Тихо».

В двадцать минут пятого зазвонил дежурный телефон.

Звук в пустом холле оказался такой громкий, что Нюша вскинулась во сне, а Пуховик поднял голову.

Я взял трубку на втором гудке.

— Пет-пункт Покровского.

— Это Роман, — сказал голос. — С Гражданки. Вы меня помните? К нам девушка приезжала, Ксения.

Я сел прямо.

— Помню, — сказал я. — Слушаю вас.

— Он вернулся.

— Когда? — спросил я.

— Минут двадцать назад, — сказал он. — Я услышал, как под окном кто-то скребётся. Вышел, а он просто сидит у подъезда и смотрит на дверь. Как будто ждал, пока я выйду.

— Роман, — сказал я. — Сейчас я задам три вопроса, отвечайте коротко.

— Давайте.

— Ранен? — спросил я.

— Нет. Я его всего осмотрел, фонариком светил. Целый. Ни царапины.

— Истощён? — продолжил я.

— В том-то и дело, что нет, — сказал он. — Он в весе, как был. Даже чистый, представляете? Он четверо суток где-то ходил, а шерсть чистая, только лапы стёртые. И сытый. Я ему миску поставил, он понюхал и не стал.

— Вас узнал? — спросил я.

Пауза в трубке вышла длинная.

— Узнал, — сказал Роман. — Он на имя пришёл сразу, и в квартиру зашёл сам, и на своё место лёг.

— Но? — спросил я.

— Но он ведёт себя не так, — сказал Роман. — Я не знаю, как объяснить. Он меня узнал, а как будто… Он на меня смотрит и не подходит. Раньше он бы уже на коленях лежал, а сейчас лежит в коридоре и смотрит. Он чужой стал. Понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Роман, вы у меня второй с такой проблемой.

— В смысле второй? — спросил он.

— В ту же ночь, что и ваш, из дома за парком ушёл войлочный сурок, — сказал я. — Он вернулся сам, той же ночью, в двадцать минут пятого. Целый, сытый, с равномерно стёртыми лапами. Хозяйка сказала мне про него ровно то, что вы сейчас, узнал и не подошёл.

Роман молчал.

— У вашего лапы тоже стёрты? — спросил я.

— Тоже, — сказал он. — Я ещё удивился, что без порезов.

Я записал это и подчеркнул.

Сурок прошёл дорогу за час двадцать и вернулся в ту же ночь. Зверь с Гражданки шёл четверо суток, и всё это время где-то ел, спал и остался чистым.

— Что мне делать? — обеспокоенно спросил Роман.

— Ничего, — сказал я. — Вообще ничего до утра. Поставьте воду рядом с местом и ложитесь спать, даже если не заснёте.

— А потом?

— А потом мы приедем, — сказал я. — Вдвоём, я и Ксения. Ждите нас к семи.

Я положил трубку.

В холле было тихо. Свинка спала у стойки, барс рядом с ней, комендант на спинке стула смотрел на меня и молчал.

Я придвинул журнал и написал в графе наблюдений полностью, потому что сокращать такое было нельзя.

«04:20. Звонок владельца с Гражданки. Зверь вернулся домой самостоятельно, спустя четверо суток после ухода. Ранений нет. Истощения тоже. Вес сохранён, покров чистый, лапы стёрты. Владельца узнал, в квартиру вошёл сам. Изменения в поведении со слов владельца существенные».

Я перечитал написанное и добавил внизу отдельной строкой.

«Шестое событие. Второй случай возвращения с изменением поведения. Первый, сурок за парком, вернулся в ту же ночь. Разница по времени отсутствия: четверо суток».

Ближе к шести утра взял телефон и набрал Ксюшу. Она сняла, сонная, и я услышал, как она садится в кровати.

— Собирайся, — сообщил я. — Выезжаем к семи.