— Это значит три вещи, — ответил я старушке. — Первое, в государственную клинику вы его не несёте ни при каких обстоятельствах. Даже если будет казаться, что дело срочное.

— А если и правда срочное? — спросил она.

— Второе. Если что-то случилось, вы мне звоните в любое время суток.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— А третье? — спросила она.

— Третье, никому не рассказывайте, что он живёт у вас, — сказал я. — Соседям, участковому, знакомым. Если спросят, у вас ящерица из зоомагазина, обычная, порода неизвестна.

— А внукам?

— Внукам можно. Только объясните им, что про него нельзя говорить в школе.

Антонина Петровна кивнула, по ее лицу было видно, что она все поняла.

— Я так и думала, — произнесла она. — Что он какой-то не такой.

Дальше мы дошли до денег, и вот тут начался спор.

— Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Нисколько.

— Михаил, — начала настаивать она.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Мы его лечили по моей инициативе, я его сам доставал. Он жил у нас и ел наших сверчков, за которые я вам счёта не выставляю. Мы его сегодня искали час, потому что он ушёл из-за того, что у нас перекрыли стояк. Мне не за что брать с вас деньги.

— Так это же работа, — продолжала она.

— Это моя работа с моим зверем.

— Я так не могу, — помотала головой Антонина Петровна. — Вы мне сделали, я вам должна, а иначе я к вам больше не приду, потому что мне будет неудобно.

Спорить я не стал, потому что оно било прямо в то, ради чего я вообще всё это затевал, то есть чтобы она звонила.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда бартер.

— Какой? — спросила она.

— В этом месяце вы возьмёте с меня за квартиру на две тысячи меньше.

Она подумала.

— А вам не мало? — спросила Антонина Петровна.

— Мне нормально.

— Тогда договорились, — сказала она с явным облегчением. — И вы Олесе скажите, что это я вам скидку сделала, а то она подумает, что я на аренде запуталась.

— Скажу, — пообещал я.

Люба вынесла приданое.

Оно состояло из пластикового лотка с крышкой, банки витаминного порошка, контейнера со сверчками на две недели и отдельного пакета, в котором лежала грелка.

— Грелка Санина, — пояснила Любовь Степановна. — Он говорит, вам нужнее, у него ещё есть.

— Спасибо, — искренне ответила Антонина Петровна.

Геккона она неслана ладони сама, в переноску он перешёл спокойно. Она укрыла её пледом, взяла сумку, попрощалась со всеми по очереди. Дверь за ней закрылась.

Ксюша постояла у окна, глядя, как отъезжает такси, и повернулась ко мне.

— Одной нелегальной проблемой в клинике меньше, — сказала она.

— И одной дыркой в стене тоже, — кивнул я. — До субботы Саня её заделает. Надеюсь.

* * *

В час дня я взял пятый участок. И Мшистого было уже не узнать. За пять дней он прибавил больше килограмма, поднимался на все четыре без раскачки, ходил по изолятору сам, когда его никто не видел, что я знал по смещению подстилки.

Ксюша принесла миску и поставила её у лежанки.

Раньше эта миска стояла нетронутой, пока мы находились в комнате. Он ждал, пока за нами закроется дверь, и только после этого начинал есть, и по эмпатическому фону в такие минуты шло глухое напряжение, когда могут застать за чем-то стыдным.

Сегодня он сразу подошёл к миске, опустил морду и спокойно стал есть при нас, не поднимая головы.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Он ест, — сказала она совсем шёпотом.

— Вижу, — ответил я.

— Он же никогда… при нас… — пробормотала она.

— Никогда, — согласился я. — Не двигайся и не разговаривай с ним. Пусть доест.

Ел он минуты три.

Волна в это время шла ровная, тёплая и совершенно спокойная, без единого извинения, я стоял с машинкой в руке и ждал, потому что портить это было нельзя ни при каких обстоятельствах.

Стричь мы начали, когда он доел и сам лёг.

Работа заняла двадцать минут, он снова ни разу не дёрнулся. Пятый участок открыл кожу нормального цвета, без воспаления, потому что этот бок был чище остальных, я обошёлся одной обработкой.

Проверку я делать не стал.

А когда уже собирался, то даже поймал себя на том, что уже вызываю в памяти приличное пальто и телефон, повёрнутый экраном к себе, и остановился ровно на середине.

Смысла в этом сегодня никакого не было.

Позавчера я получил ответ, вчера тот же самый, и третий раз подряд гонять через зверя то, от чего у него внутри всё сворачивается в точку и готовится умирать, ради подтверждения того, что и так ясно, я не собирался.

Есть вещи, которые не проверяют несколько раз для достоверности.

— Всё, — сказал я. — Завтра будет шестой.

— А сколько их всего выходит? — спросила Ксюша.

— Ещё три, — сказал я. — К субботе останется один, но в выходной мы сюда заходить не планируем.

* * *

В два часа Любовь Степановна принесла стеклянный контейнер.

Он был завёрнутый в два полотенца, она несла его через холл на вытянутых руках с таким видом, будто в нём лежало что-то, что может остыть от одного неосторожного слова.

— Тёплая ещё, — объявила Люба. — Я в семь утра поставила, в восемь достала и завернула. Где этот, который овощ не ест?

Паскаль лежал на грелке у стойки.

Он не пошевелился, но оба его глаза одновременно развернулись к контейнеру, что у него означает крайнюю степень интереса.

— Я здесь, — сказал он.

Люба поставила контейнер на стойку и сняла крышку.

Кубики были тёмно-оранжевые, ровные, размером с ноготь, от них пошёл пар. Пахло печёной тыквой.

— Пробуй, — указал я.

— Я пробую исключительно для протокола, — сказал Паскаль. — Чтобы иметь основания для последующей претензии.

— Пробуй для протокола, — согласился я.

Он сполз с грелки, подошёл к стойке, посмотрел на кубики одним глазом, свёл на них оба и взял верхний.

Съел он его быстро.

Потом остановился, и по нему было видно, что происходит внутренняя борьба между вкусовыми ощущениями и заранее заготовленной позицией.

Второй кубик он взял молча. Третий взял, уже не притворяясь.

— Требую внести в протокол пересмотр оценки, — сказал Паскаль, облизываясь.

— Записано, — сказал Денисов от стойки.

— А это каждый вторник будет? — спросил Паскаль.

— Это будет после каждого ночного подъёма, — сказал я. — Как договаривались.

— То есть ради этого надо, чтобы что-то случилось, — задумчиво сказал Паскаль.

— Не надо, — сказал я. — Даже не думай.

Из коридора послышался быстрый стук копытец.

Нюша вошла в холл на скорости, каким-то образом узнав про тыкву на другом конце здания, остановилась у стойки и уставилась на контейнер.

— Так, — сказала она. — А это что?

— Это компенсация, — сказал Паскаль.

— Компенсация назначена профсоюзу, — немедленно заявила Нюша. — Я член профсоюза. Значит, тыква положена всем. Мне тоже.

— Компенсация назначена лично мне, — сказал Паскаль. — В пункте втором прямо написано, единице «Хамелеон».

— Так это же было про эклер! — сказала Нюша.

— Эклер заменён тыквой в том же пункте, — сказал Паскаль. — Пункт персональный.

— Феликс! Он жадничает!

С антресоли раздалось шевеление.

— Профсоюз рассматривает обращение, — отозвался Феликс.

— Тут и рассматривать нечего, — сказала Нюша. — Мы одна организация. Если организации дали тыкву, ее делят.

— Организации не давали тыкву, — напомнил Паскаль. — Тыкву дали мне.

Спор пошёл по второму кругу, через какое-то время я понял, что если не вмешаюсь, они дойдут до вопроса о том, кто из них больше сделал для учреждения, а это тема, после которой в холле неделю будет неуютно.

— Стоп, — отрезал я.

Все замолчали.

— Разбираем как врач, а не как работодатель, — сказал я. — Нюша, слушай внимательно.

— Слушаю, — сказала она с обидой.

— Это не компенсация, — сказал я. — Это лечебное питание по показаниям, и то, что мы записали его в протокол как форму компенсации, сути не меняет.

— Какое ещё лечебное? — спросила она.

— У Паскаля больная поджелудочная, — сказал я. — После истории с лукумом у него был острый приступ, и он неделю сидел на воде и рисе. Ему нельзя сахар, жир и нельзя ничего из кондитерского. Запечённая тыква без масла для него единственная сладкая вещь, которую он может есть, не рискуя лечь снова.

Нюша молчала.

— А у тебя, — продолжил я, — диета по печени. У мини-пигов ожирение печени идёт по породе, у тебя в анализах уже есть цифры, которые мне не нравятся. Тыква содержит сахара. Немного, но содержит, и в твою недельную норму она не помещается.

— То есть мне нельзя, потому что я больная, — опечалилась Нюша.

— Тебе нельзя, потому что я не хочу, чтобы ты стала больной, — сказал я. — Это разные вещи, и ты сейчас притворяешься, что не понимаешь разницы.

— Комендант? — спросила Нюша, и в голосе у неё была последняя надежда.

Феликс спустился на спинку стула.

— Квалификация верная, — сказал он.

— Что⁈ — спросила она.

— Довожу до сведения, — сказал комендант. — Профсоюз признаёт медицинские ограничения, установленные лечащим врачом, обязательными и не подлежащими обсуждению в рамках трудового спора. Требование единицы «Свинья» о распространении на неё выплаты, назначенной по медицинским показаниям, отклоняется как необоснованное.

Нюша посмотрела на него.

— Предатель, — сказала она.

— Председатель, — поправил Феликс.

Она развернулась и ушла в дальний угол холла, там легла мордой к стене.

Паскаль доел четвёртый кубик.

— Я, между прочим, могу поделиться, — сказал он.

— Не надо, — указал я. — Ей действительно нельзя.

— Я не ей. Я в принципе.

Люба закрыла контейнер, отнесла его к холодильнику и вернулась с блюдцем, на котором лежали три ломтика огурца.

Она молча поставила блюдце перед свиньёй в углу.

— Это что? — спросила Нюша, не поворачиваясь.

— Та огурец, — сказала Любовь Степановна. — Ноль калорий, ешь сколько хочешь. Красиво порезала, между прочим.

Нюша повернулась, посмотрела на блюдце и съела огурец.

— Ладно, — сказала она. — Но обида остаётся.

— Пусть остаётся, — сказала Люба.

Денисов дождался, пока в холле станет тише, и подошёл ко мне с папкой.

— Между делом, — сказал он. — Второй ответ Комаровой готов. Четыре листа, две ссылки на приказ, приложения на шесть страниц. Уходит сегодня, курьером с отметкой о приёме на копии.

— Срок? — спросил я.

— Пять дней, — сказал Денисов. — Уложились с запасом. Подпишите.

Я подписал.

* * *

Список вопросов мы сели писать в половине четвёртого.

Денисов принёс распечатку с моими набросками, положил её на стол, надел очки и сразу же начал вычёркивать.

— Это не вопрос, — сказал он.

— Который? — спросил я.

— Первый, — сказал Денисов. — «Работает ли ваш метод на сетях больше трёх стволов». Михаил Алексеевич, на такой вопрос отвечают «да» или «нет», и оба ответа вам ничего не дадут.

— Мне нужен факт, — сказал я.

— Вам нужно, чтобы он заговорил, — сказал Денисов. — Формулируйте так, чтобы он не мог ответить одним словом. Не «работает ли», а «на каком стволе у вас начинался каскад».

Я посмотрел на него.

Вот эту вещь я знал прекрасно, знал лет сорок и сам объяснял её ординаторам, а сейчас сидел и делал ровно ту ошибку, от которой предостерегал.

— Пиши, — сказал я.

Писали мы час.

Из шестнадцати моих набросков он оставил четыре и все их переписал, а к концу у нас получилось девять вопросов, каждый из которых начинался со слов, требующих рассказа.

Три из них были главные.

«На каком по счёту стволе у вас начинался каскад в тридцати одном случае? Сколько раз это был второй, сколько третий, сколько дальше?»

«Сколько точек разрыва вы держали одновременно, и на какой точке вы теряли контроль?»

«Чем вы фиксировали момент срыва? Эфирографом, приборами или глазами оператора?»

— Последний зачем? — спросил я.

— Затем, что от этого зависит достоверность всей его статистики, — сказал Денисов. — Если он фиксировал глазами, то его тридцать одна операция это тридцать один рассказ. Если прибором, то это данные, и на них можно сослаться в протоколе перед комиссией.

— Ты растёшь, — сказал я.

— Я читаю нормативку по ночам, — чуть улыбнулся Денисов. — Это даёт побочные эффекты.

Список он переписал и убрал в папку.

— Теперь вторая задача, — сказал я.

— Фон, — сказал Денисов.

— Да, — подтвердил я. — Пуховик закрывает вход и первые часы, дальше дыра. Нам нужен на субботу мощный законный источник, который перекроет всё здание целиком и на весь день.

— Где мы его возьмём? — спросил Денисов.

Я достал телефон.

Гольдман снял трубку, по фону было слышно, что он в машине.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Рад слышать, что у вас?

— Просьба, — сказал я. — Нужен пет на субботнее утро. Не пациент. Мне нужен зверь с максимально мощным Ядром и с идеальными документами, который просто побудет у меня в клинике несколько часов.

В трубке помолчали.

— Максимально мощным это насколько? — спросил Гольдман.

— Насколько получится, — сказал я. — И бумаги должны быть безупречные, потому что смотреть на него будет человек, который в этом понимает.

— Объяснять будете? — спросил он.

— Не буду, — сказал я.

— Тогда не спрашиваю, — сказал Гольдман, и вот за это я его и ценю. — Есть такой. Бык-тяжеловоз, четвёртый уровень, кличка Титан. Принадлежит частному охранному предприятию, они его держат для расчистки эфирного контура на объектах.

— Расскажите про него, — сказал я.

— Зверь абсолютно законный, — сказал Гольдман. — Чип, паспорт, страховка, допуск на работу в жилой зоне, ежегодная аттестация. Бумаги у них в порядке, потому что с их клиентурой иначе нельзя.

— Уровень точно четвёртый? — спросил я.

— Четвёртый по аттестации, — сказал Гольдман. — Но вы поймите разницу. Ваш барс четвёртого уровня это хищник среднего размера с плотным ровным фоном. А это бык весом под тонну, у которого Ядро работает на расчистку, то есть он умеет давить собой чужой фон. Он фонит как трансформаторная будка, делает это он специально, это его работа.

Я закрыл глаза и представил себе, как это выглядит с крыльца.

Выходило хорошо.

— Он мне подходит, — сказал я. — Что для этого нужно?

— Я договорюсь, — сказал Гольдман. — Они мне должны за прошлый год. Скажу, что зверю нужен плановый осмотр в частной клинике, это даже правда, у него срок подходит. Приедет к десяти.

— К десяти хорошо, — сказал я. — И мне нужно, чтобы он стоял у меня до вечера.

— До вечера? Осмотр там на час.

— Осмотр на час, — сказал я. — Оформим полную диагностику с наблюдением, эфирограф в двух режимах, повторный контроль через четыре часа после нагрузки, письменное заключение. Это законная процедура, и она честно занимает день.

— Они за такое платить не станут, — обозначил он.

— Я не выставлю счёт, — сказал я. — Всё за мой счёт, а заключение они подошьют к следующей аттестации.

— Тогда согласятся, — сказал Гольдман. — Они за бумагу удавятся. Теперь предупреждения. Записывайте, Михаил Алексеевич, это серьёзно.

Я взял ручку.

— Первое, — сказал он. — Водят его двое. Всегда, это условие ЧОПа, и вы их не переспорите. Оба здоровые, в форме, и они будут стоять рядом с ним всё время.

— Принято.

— Второе. В дверь он проходит не во всякую. Померьте свой проём, если меньше метра десяти, он не войдёт.

— Померяю.

— И третье, — сказал Гольдман. — Самое главное. Бык органически не переносит птиц.

Я перестал писать.

— В каком смысле не переносит? — спросил я.

— В прямом, — сказал Гольдман. — У них порода такая, вывели на подавление воздушных, и с тех пор реакция осталась. На саму птицу он реагирует настороженно, а вот на хлопанье крыльев идёт в атаку. Именно атакует, сразу и без разгона.

— Насколько сразу? — спросил я.

— Мгновенно, — сказал Гольдман. — В позапрошлом году он на объекте снёс голубятню. Она, благо, была пустая в этот момент все сидели на козырьке. Снёс он её целиком, вместе со стойками. Так что если у вас в клинике есть птицы, уберите их в закрытое помещение и заприте.

— Принял.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Некоторое время я сидел молча и считал, что у меня получается на субботу.

В клинике будут находиться одновременно, эфирный тополог, который читает чужой фон как рентген и приедет с полным блокнотом вопросов. Двое сотрудников охранного предприятия. Бык-тяжеловоз четвёртого уровня весом под тонну, который атакует на хлопанье крыльев. Дракон за фальшстеной. Барс на пледе в холле. Говорящая свинья, играющая обычную. Хамелеон в роли отсутствия.

И сова, с которой еще надо договориться на молчание.

— Кирилл, — сказал я. — Померяй, пожалуйста, входной проём.

— Уже, — сказал Денисов, не поднимая головы. — Метр двадцать четыре. Пройдёт.

Сверху раздалось короткое хлопанье крыльев.

Феликс сел на край антресоли и развернулся ко мне.

— Я всё слышал, — сказал он. — И мне не нравится последний пункт!