В половине первого в холле было тихо.

Смолина сидела за стойкой и писала.

Перед ней лежал журнал, рядом стояли часы, и в свете единственной лампы её почерк ложился ровными строчками, без единой помарки. Вторую отметку она поставила минуту назад.

«00:30. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Феликс слетел с антресоли беззвучно.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, сложил крылья и развернулся к ней всем корпусом, и Смолина дописала строчку до конца, а уже потом подняла голову.

— Слушаю, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — Продолжаю вопрос, поставленный при заступлении. Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра.

— Продолжай.

— Излагаю установленное, — сказал Феликс. — Вы находились в расположении с четырёх двадцати до шести часов десяти минут. В графике дежурств на эту ночь вы не значились. Приказом к работе в указанное время не привлекались. Работу выполняли, а именно заполнение одиннадцати карт, из которых одну переписывали дважды.

— Всё верно.

— Оплата за эти часы вам не начислена, — сказал комендант. — И не будет, потому что документа, на основании которого её можно начислить, не существует.

— Не будет, — согласилась Смолина.

Феликс помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: сейчас он перейдёт к главному.

— Следовательно, вы пострадавшая сторона, — сказал он. — От имени первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта предлагаю вам вступить в её состав.

Смолина отложила ручку.

Смеяться она не стала. Над комендантом смеются один раз, а потом перестают, потому что он всегда прав по форме и почти всегда прав по существу.

— Не могу, — сказала Смолина.

— Основание? — спросил Феликс.

— Я старший врач, — сказала она. — Кроме Михаила Алексеевича в этом здании нет никого, кто по должности стоит выше меня. Я подписываю назначения, распределяю приём и веду отчётность по своему направлению.

— Это не основание для отказа.

— Это основание, — сказала Смолина. — Де-факто я представитель работодателя. Человек, который отдаёт распоряжения работникам, не может состоять в профсоюзе этих же работников. Он будет представлять обе стороны сразу и в первом же споре окажется против самого себя.

Феликс наклонил голову.

— Уточняю, — сказал он. — Запрет юридический или моральный?

— Оба, — сказала Смолина.

Пауза вышла долгая.

Ответ комендант обдумывал всерьёз. Лазейку он в нём не искал, хотя поискать было можно, и это Смолина оценила отдельно, потому что человек, который в такой момент начинает торговаться, разговора не заслуживает.

— Аргумент принимается, — сказал Феликс. — Профсоюз снимает предложение.

— Спасибо.

— Прошу занести в журнал.

Смолина взяла ручку.

— Диктуй, — сказала она.

— «Профсоюзная организация направила приглашение о вступлении. Приглашённая сторона отклонила его в связи с конфликтом интересов, обусловленным должностным положением. Претензий к отклонившей стороне организация не имеет».

Она записала это дословно, поставила время и подпись и развернула журнал к нему, потому что читать он умел лучше, чем большинство людей полагает возможным для совы.

Феликс прочитал и остался доволен.

— Комендант, — сказала Смолина.

— Слушаю.

— Почему ты пришёл с этим ночью?

Феликс не ответил сразу.

Он посмотрел в тёмное окно и снова на неё, а Смолина за эти секунды успела подумать, что вопрос вышел бестактный и лучше бы она его не задавала.

— Потому что ночью человек отвечает честнее, чем днём, — сказал комендант.

— Это наблюдение или правило?

— Наблюдение, — сказал Феликс. — Я веду его с первого дня службы. Днём человек в этом расположении отвечает так, как ему удобно перед остальными. Ночью остальных нет, и он говорит так, как думает. Это моё единственное преимущество перед руководством, и я им пользуюсь.

Смолина посмотрела на него.

— То есть ты выбираешь время, когда с человеком имеет смысл говорить.

— Так точно.

— Это, комендант, называется тактика.

— Это называется служба, — сказал Феликс.

Он снялся со спинки стула, поднялся на антресоль и там развернулся к двери.

Смолина посидела ещё немного и закрыла журнал.

— Если бы могла, вступила бы, — сказала она тихо, скорее себе, чем ему.

С антресоли не донеслось ни звука, и она так и не узнала, услышал он или нет.

* * *

Смену Смолина сдавала в половине девятого, и по ней было видно всё.

Она держалась ровно, говорила по делу и ни разу не зевнула, и именно это меня и насторожило, потому что человек, который на исходе суток без сна выглядит собранным, обычно уже не контролирует, сколько именно он не спал.

— Третья пустая, — сказала она, положив журнал. — Отметки все, обход каждые два часа, изменений нет. Нюша поднималась в три, попросила воды и ушла спать.

— Что-нибудь заметили? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Абсолютная тишина.

Я закрыл журнал.

— Езжайте домой, — сказал я.

— Я до обеда останусь, у меня три повторных.

— Повторных ваших я приму сам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы легли позавчера в девять, встали в три и с тех пор на ногах. Это тридцать часов с одним перерывом на переодеться.

— Двадцать девять.

— Тем более, — сказал я. — Домой. Появляться раньше восьми вечера я вам запрещаю, и это не просьба.

Смолина посмотрела на меня.

Спорить она умеет так, что после хочется извиниться первым, и я приготовился, но она вдруг кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — В восемь.

— В восемь.

Она собрала сумку и в дверях остановилась.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — В журнале есть запись про профсоюз. Прочитайте, чтобы вас это не застало врасплох.

— Уже прочитал.

— И?

— И я ничего не скажу, — сказал я. — Это ваше дело.

Она вышла, и я подумал, что за последние дни это второй раз, когда я решаю ничего не говорить, и оба раза это оказывается правильно.

Сверху раздалось хлопанье крыльев.

Феликс спустился к стойке, держа в клюве сложенный вдвое лист, и положил его передо мной с той аккуратностью, с какой кладут документ, а не бумажку.

Лист был исписан рукой Денисова.

«Требование первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Об оплате несения поста единицей „Пуховик“ в субботу. Основание: привлечение к несению службы по распоряжению руководства учреждения. Форма компенсации: натуральная. Расчёт прилагается».

Расчёт действительно прилагался.

Ниже шла таблица, тоже рукой Денисова: продолжительность поста в часах, коэффициент за работу в выходной день, итог, переведённый в яблоки по курсу, который они, судя по всему, вывели сами.

— Кирилл это писал под диктовку? — спросил я.

— Кирилл Андреевич оформлял, — сказал Феликс. — Формулировки мои, расчёт его. Он отказался считать в эклерах и потребовал единой натуральной единицы. Мы приняли яблоко.

— Разумно.

— Он предупредил, что участие в оформлении не означает поддержки требования, — добавил комендант. — Это внесено отдельной строкой внизу.

Я перевернул лист.

Строка была внизу и действительно отдельная: «Оформлено дежурным по учреждению по просьбе обратившейся стороны. Позицию учреждения не выражает».

— Рассмотрю вечером, — сказал я.

— Срок? — спросил Феликс.

— Сегодня, — сказал я. — До конца дня получишь ответ. Сейчас у меня два дела, которые двигать нельзя, и профсоюз в них не входит.

— Принято.

Он поднялся на антресоль, и в этот момент из-за стойки вышла Любовь Степановна с журналом записи.

— Михал Алексеич, — сказала она. — Антонина Петровна на десять.

— Помню.

— Я ей приданое собрала, — сказала Люба. — Лоток пластиковый, витамины, сверчков на две недели в контейнере и памятку надо ещё, Ксюша напишет.

— Напишет, — сказал я. — Ксюша, слышала?

Ксюша стояла у кофейника с чашкой в руках и не двигалась.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что?

— А геккона в подсобке нет.

В холле стало тихо.

— С какого времени? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала Ксюша. — Я его вчера в обед видела в последний раз, он в решётке лежал, я в подсобку заходила за пелёнками и посветила фонариком, чтобы проверить. Он был. А сегодня утром я пришла, посветила, и его нет.

— Ты искала?

— Я посветила и всё, — сказала она. — Я думала, он глубже забился. А потом Люба сказала про десять часов, и я пошла посмотреть нормально, и его там нет совсем.

Саня уже стоял в дверях с грелкой в руках.

— Так, — сказал я. — Слушаем задачи. Саня, грелку готовь, она понадобится в любом случае. Ксюша, садись и пиши памятку, спокойно и подробно, как будто ничего не происходит.

— Я лучше искать буду.

— Ты будешь писать памятку, — сказал я. — Кирилл, у тебя второй ответ Комаровой, и он важнее геккона, потому что срок горит, а геккон в здании.

— Вы уверены? — спросил Денисов.

— Проверю через пять минут, — сказал я и пошёл в подсобку.

* * *

Решётку я откручивал сам, потому что второй саморез сидел криво и Саня в прошлый раз его чуть не сорвал.

На часах было двадцать минут десятого.

Отвёртка пошла легко, решётка снялась, и я посветил фонариком внутрь блока теплообменника, между двумя рядами трубок, где три дня назад лежал совершенно довольный жизнью пепельный геккон.

Там было пусто.

Я посветил глубже, обшарил лучом бока, снял вторую решётку с другой стороны корпуса и посмотрел насквозь.

Пусто везде.

На дне блока лежала кучка сухих панцирей, старая, слежавшаяся, и больше ничего.

— Нету, — сказал Саня из-за плеча.

— Нету, — подтвердил я.

Ксюша стояла в дверях подсобки.

— Это я, — сказала она.

— Что ты?

— Я вчера дверь подсобки не закрыла плотно, — сказала Ксюша. — Я точно помню, выходила с коробкой и толкнула её ногой, а она не защёлкнулась. Я потом слышала, как она хлопнула от сквозняка, и не пошла проверить. Михаил Алексеевич, это я его выпустила.

— Я подниму всех, — сказал Саня. — Феликса подключим, он квадраты нарежет, как в тот раз, а Люба на улицу выйдет, посмотрит вдоль дома.

— Отставить, — сказал я.

Оба посмотрели на меня.

— Отставить панику, — повторил я. — Оба. Ксюша, ты дверь не закрыла, я услышал, к этому вернёмся вечером и разберём отдельно. Саня, никого мы поднимать не будем.

— А если он на улице?

— Сначала думаем, а бегаем после, — сказал я. — Зверь размером с ладонь. Если мы сейчас впятером начнём двигать мебель и заглядывать под шкафы, мы его затопчем, так и не найдя, и это не фигура речи.

Я сел на ящик у стены и посветил фонариком на дверь.

— Смотрим факты, — сказал я. — Ксюша, какая щель под дверью подсобки?

Она присела и посмотрела.

— Пальца два, — сказала Ксюша.

— Значит, дверь тут ни при чём, — сказал я. — Он ушёл бы под ней в любом случае, хоть плотно она закрыта, хоть нет. Геккон пролезает в щель, в которую пролезает его череп, а череп у него в толщину меньше сантиметра.

Ксюша выпрямилась.

— То есть я не виновата?

— Ты не закрыла дверь, и это отдельно плохо, потому что в подсобке стоят препараты, — сказал я. — Но к геккону это отношения не имеет. Он ушёл сам и повторил бы это при любой двери.

Она выдохнула так, что стало слышно в коридоре.

— Дальше, — сказал я. — Куда он мог уйти. Саня, входная дверь на ночь запирается?

— На два оборота, — сказал Саня. — Я сам вчера запирал, при Смолиной.

— Служебная?

— Тоже.

— Щели под ними?

Саня подумал.

— Под входной порог, там резинка, — сказал он. — Под служебной… там сантиметр, наверное. Или меньше.

— Проверим, — сказал я. — Но, скорее всего, он в здании. И вот здесь начинается главное, поэтому слушайте оба внимательно.

Я выключил фонарик.

— Мы ищем не зверя, — сказал я. — Мы ищем градусы.

— В смысле? — спросила Ксюша.

— В прямом. Геккон не идёт на еду, — сказал я. — Он вообще никуда не идёт за едой, он ждёт, пока еда придёт к нему. Он холоднокровный, и тепло для него условие, при котором он вообще способен переваривать и двигаться. Если в его точке стало холоднее хотя бы на три градуса, он снимается и уходит.

— А почему в решётке стало холоднее? — спросил Саня.

Я положил ладонь на трубу, которая шла за корпусом автоклава под штукатуркой.

Труба была комнатной температуры.

— Вот поэтому, — сказал я. — В субботу я об неё грелся, когда доставал пелёнки, она была горячая. Саня, кто трогал вентиль?

Саня открыл рот и закрыл его.

— Я, — сказал он. — В понедельник утром. У меня под мойкой в подсобке текло по капле, я перекрыл ветку, чтобы поменять прокладку. Прокладку поменял, а вентиль обратно не открыл.

— Иди открой.

Он вернулся через минуту.

— Открыл, — сказал Саня. — Михаил Алексеевич, я…

— Ты нашёл причину за двадцать секунд, — сказал я. — Разбор будет вечером, вместе с дверью. А сейчас важнее другое: труба остывала весь понедельник, и ушёл он этой ночью, когда стало окончательно холодно. Значит, ушёл он недалеко и не спеша.

Все закивали.

— Поэтому ищем мы так, — сказал я. — Составляем список самых тёплых мест в здании и обходим их по убыванию температуры. Всё остальное не смотрим вообще, даже если очень хочется.

Ксюша достала блокнот.

— Первое, — сказал я. — Новый автоклав в стерилизационной. Он работает каждый день, у него корпус держит тепло часами.

— Записала.

— Второе. Решётка холодильника в ординаторской, задняя стенка. Там всегда за тридцать.

— Второе.

— Третье. Котельный узел в конце коридора старого крыла, там проходят трубы.

— Третье.

Я помолчал.

— И четвёртое, — сказал я. — Кварцевый купол.

Ксюша подняла голову.

— Так туда же нельзя.

— Туда никому нельзя, — сказал я. — Но там тридцать восемь градусов и постоянная влажность, потому что купол работает с увлажнением. Это самое тёплое место не только в здании, а, возможно, во всём квартале. Если он туда добрался, он там.

— А как он туда доберётся? — спросил Саня. — Там же стена.

— Вот это и есть самый интересный вопрос, — сказал я. — Но задавать его будем, когда дойдём до четвёртого пункта. Сначала три первых.

Я встал и достал телефон.

— Кому вы звоните? — спросила Ксюша.

— Антонине Петровне, — сказал я.

— Сейчас? Михаил Алексеевич, может, мы сначала найдём?

— Нет, — сказал я и набрал номер.

Трубку она сняла быстро.

— Антонина Петровна, доброе утро, — сказал я. — Это Покровский. У меня к вам просьба и одна новость, начну с новости. Зверь в здании, но он ночью ушёл со своего места и спрятался. Мы его ищем, и я почти уверен, что найдём в ближайший час. Вы можете приехать не к десяти, а к одиннадцати?

В трубке помолчали.

— А он не потерялся? — спросила Антонина Петровна.

— Из здания он не выходил, — сказал я. — Двери заперты, окна закрыты. Он внутри и сидит где-то в тёплом месте.

— Ну так это и хорошо, — сказала она с явным облегчением. — Я тогда на рынок успею, я как раз думала, когда мне за творогом. К одиннадцати приеду.

— Спасибо.

— И вы не переживайте, Михаил, — сказала Антонина Петровна. — Он у меня за плитой прятался, я привыкшая.

Я положил трубку.

Ксюша смотрела на меня с выражением, которое я знаю хорошо, потому что вижу его каждый раз, когда объясняю молодым врачам, зачем говорить владельцу правду до, а не после.

— Объясняю, — сказал я. — Она пожилой человек, который возьмёт себе зверя и будет за него отвечать одна. Единственное, что у неё будет, когда что-то пойдёт не так, это мой номер и уверенность, что я не вру.

— Так мы бы нашли и она бы не узнала.

— Она приехала бы к десяти и увидела пять человек, которые бегают по клинике и делают вид, что всё в порядке, — сказал я. — И запомнила бы это навсегда. Один раз соврать проще, чем потом два года быть тем, кому верят.

Ксюша записала что-то в блокнот, и я сделал вид, что не заметил.

Из холла донеслось решительное сопение.

— Я слышала, — заявила Нюша, входя в подсобку. — Я всё слышала. Я участвую.

— Нюша.

— Я маленькая и низкая, — сказала она. — Я вижу под шкафами лучше вас всех.

— Ты сама шире того шкафа, под который собираешься заглядывать.

— Это в мою пользу, — сказала Нюша. — Меня трудно сдвинуть.

Я посмотрел на неё сверху вниз и вспомнил, что три дня назад ей отказали в дежурстве, вчера не дали портрет, а сегодня в клинике происходит единственное интересное событие за неделю.

— Есть задача, — сказал я.

Нюша подобралась.

— Мы будем обходить помещения по очереди, — сказал я. — Пока мы этим заняты, кто-то должен держать холл. Если зверь выйдет в холл, а мы все в другом конце здания, он уйдёт под стойку, и оттуда мы его будем доставать до вечера.

— И что надо делать?

— Стоять в холле и смотреть на пол, — сказал я. — Никого туда не пускать без меня. Если увидишь его, не двигайся и зови голосом.

— Это пост? — уточнила Нюша.

— Пост.

Она развернулась и пошла в холл строевым шагом, насколько это вообще возможно для мини-пига, и по дороге громко сообщила Феликсу, что назначена на пост в холле лично Михаилом Алексеевичем.

— Принято к сведению, — донеслось с антресоли.

Начали мы со стерилизационной, потому что она ближе всего к подсобке.

Новый автоклав стоял на своей тумбе, отработавший утренний цикл и ещё тёплый. Корпус у него двойной, между стенками идёт слой изоляции, и в этот слой снизу ведут два технологических выреза под кабель.

— Отходи, — сказал я Сане.

— Я только посмотреть.

— Сначала обесточим.

Я щёлкнул автоматом на щитке, вытащил вилку из розетки и только после этого вернулся к аппарату.

— Запоминай, — сказал я. — Всегда так. Аппарат, у которого есть нагревательный элемент, перед вскрытием корпуса отключается двумя способами: вилкой и автоматом. Не потому, что я перестраховщик, а потому, что вилку может воткнуть обратно человек, который не знает, что ты внутри.

— У нас тут никто не воткнёт, — сказал Саня.

— У нас тут Нюша ходит и любит носом всё поправлять, — сказал я.

Саня подумал и согласился.

Панель я снял двумя винтами, посветил внутрь и провёл рукой по нижнему краю изоляции.

Тепло там держалось приличное, градусов тридцать, и место было бы для геккона идеальным, если бы не одно обстоятельство: изоляция стояла сплошным слоем, и щели между ней и корпусом хватало разве что на муху.

— Пусто, — сказал я.

— Может, он глубже?

— Глубже некуда, там войлок, — сказал я. — И войлок целый, а он бы его помял.

Панель я поставил обратно, включил автомат и воткнул вилку.

Ординаторская заняла ещё меньше времени.

Холодильник стоял в углу, задняя стенка у него открытая, с решёткой конденсатора, и вот там теплее всего в клинике после автоклава, потому что компрессор работает почти постоянно.

Щуп термометра я завёл между рёбрами решётки.

— Тридцать один, — сказал я.

— Хорошее место, — сказал Саня.

— Отличное, — согласился я и посветил фонариком.

Между решёткой и стеной лежал ровный нетронутый слой пыли, по которому было видно, что там за полгода не прошла даже мышь.

— Люба нас убьёт за такой слой, — подметил Саня.

— Люба сюда не дотягивается, — сказал я. — Это моя зона ответственности, и я её проиграл. Скажешь ей после субботы.

До котельного узла мы дошли в десять минут одиннадцатого.

Узел стоял в тупике старого крыла, за фанерной дверцей, которую я открывал раза три за всё время. Внутри шли трубы, стоял насос и висел старый расширительный бак, и жара там была такая, что я сразу снял халат.

Термометр показал тридцать четыре.

— Ну вот же, — сказал Саня. — Теплее, чем у холодильника.

Я присел и потрогал трубу ладонью.

Провёл рукой по кирпичу за трубой и по полу.

— Нет, — сказал я. — Здесь его нет и не было.

— Почему? Тут тридцать четыре!

— Тут тридцать четыре и абсолютно сухо, — сказал я. — Потрогай пол. Пыль как порох.

Саня потрогал.

— Гекконам нужна влажность, — сказал я. — Без неё у них идёт неправильная линька. Старая кожа не отходит целиком, а рвётся клочьями, и на пальцах остаются кольца, которые пережимают сосуды. Через два месяца зверь без пальцев. Он этого не знает и знать не может, но он это чувствует и в сухое тепло не пойдёт.

— То есть он выбирает не самое горячее.

— Он выбирает тёплое и влажное, — сказал я. — В теплообменнике автоклава была вода в трубах и был конденсат. Здесь ничего нет.

Мы вышли из котельной и постояли в коридоре.

Дверь кладовки была в трёх шагах.

— Значит, четвёртый пункт, — сказал Саня.

— Значит, четвёртый, — сказал я.

Под куполом тридцать восемь градусов и постоянное увлажнение, потому что Вэллору так положено по его собственной физиологии, и мы это поддерживаем с самого начала. Такого места нет больше нигде в этом здании, а если рассуждать честно, то и в этой части города.

— А как он туда попал? — спросил Саня.

Вот это и был единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

— Никак, — сказал я. — Если стена сплошная, никак. Алишер клал.

— Было дело.

— Значит, где-то она не сплошная, — сказал я.

Саня оглянулся на дверь кладовки и посмотрел на меня.

— Так это плохо, — сказал он.

— Это очень плохо, — сказал я. — И это гораздо важнее геккона.