— Как не аллергия? — удивился хозяин. — Он же чешется!

— Чешется он от сухости, — сказал я. — А сухость это не диагноз, а следствие. Ответьте мне на два вопроса, и мы, скорее всего, закроем тему. Первый, чем вы его моете?

— Мою хорошим, — сказал Игорь Васильевич и оживился. — Вот тут я как раз не экономлю.

Он назвал марку. Которую я знал. Профессиональная линейка, глубокая очистка, применяется у выставочных животных перед показом и после, с обязательным восстанавливающим бальзамом, которого он, судя по всему, не использовал ни разу.

— Как часто? — спросил я.

— Через день, — сказал он с гордостью. — Он же чешется, я думал, надо чаще мыть, чтобы аллерген смывать.

Я положил ручку.

— Второй вопрос, — сказал я. — Что нового появилось дома в конце августа или начале сентября?

Игорь Васильевич задумался.

— Ничего, — сказал он. — Ремонта не было, мебель не покупали. Хотя нет, погодите. Увлажнитель.

— Какой? — спросил я.

— Хороший, — сказал он. — Ультразвуковой, мощный, на сорок квадратов. Мне сказали, что при аллергиях полезно, чтобы воздух не сухой. Я его как раз в конце августа купил.

— Где он стоит? — спросил я.

— В гостиной. — ответил он.

— А где спит зверь? — спросил я.

Игорь Васильевич открыл рот.

— В гостиной, — сказал он. — На своём месте. У окна.

— А увлажнитель? — спросил я.

— Тоже у окна, — сказал Игорь Васильевич совсем тихо. — На тумбочке. Прямо над ним.

— Разбираем по порядку, — сказал я. — Шампунь этот работает как задумано, он все смывает. Всю грязь, всё лишнее и заодно весь защитный жир с кожи. Его используют раз в месяц перед выставкой и всегда с бальзамом. Вы моете им через день полтора месяца. Кожа у зверя обезжирена до основания, отсюда сухость, шелушение и зуд.

— Я же для него… — сказал он.

— Знаю, — сказал я. — Дальше увлажнитель. Ультразвуковой распылитель выдаёт водяной туман, а вместе с ним всё, что растворено в водопроводной воде, соли жёсткости, хлор, минералы. Взвесь мелкая и оседает в радиусе метра. У вас она полтора месяца оседает прямо на морду спящему зверю. Отсюда чихание по ночам и утрам.

Игорь Васильевич сел на стул.

Сказать это можно было по-разному. Есть врачи, которые в такой момент получают удовольствие, и я в прошлой жизни таких видел достаточно, чтобы твёрдо знать, что этого делать нельзя. Человек передо мной полтора месяца тратил деньги и время, вёл таблицу и покупал корма на насекомом белке, и делал он это по незнанию.

— Игорь Васильевич, — сказал я мягко. — Вы полтора месяца лечили зверя от того, чем сами же его и наградили. Это очень частая история, я такое вижу каждый месяц, и почти всегда у самых внимательных хозяев.

— Почему у внимательных? — спросил он.

— Потому что невнимательный ничего не покупает, — сказал я. — Он просто не замечает, что зверь чешется.

Он помолчал.

— Что делать-то? — спросил Игорь Васильевич.

— Мыть раз в месяц, — сказал я. — Этим же шампунем, если он вам нравится, но обязательно с бальзамом из той же линейки. Увлажнитель перенести в другой угол комнаты, минимум три метра от лежанки, заливать в него кипячёную воду или дистиллят. Вернуть обычный корм, хороший, вот эти три уберите, они вам не нужны и стоят как крыло от самолёта. Плюс жирные кислоты в добавке, я выпишу, курс шесть недель.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Чихать перестанет за неделю. Шерсть восстановится за полтора месяца, не раньше, жировая плёнка нарастает медленно.

Игорь Васильевич смотрел на свои три коробки.

— А таблицу вы зря убрали, — сказал я. — Таблица ваша хорошая. Я по ней за минуту увидел, что смена корма ничего не даёт. Без неё пришлось бы вас полчаса расспрашивать, и половину вы бы не вспомнили. Ведите дальше, принесите через шесть недель.

Он немного распрямился.

— Буду вести, — сказал он.

Всё это время в дверях смотровой происходило второе действие, которого я старался не замечать.

Нюша отрабатывала роль.

Она встала в проходе, ровно напротив дверного проёма, аккуратно села, подобрала копытца и уставилась на Игоря Васильевича немигающим взглядом. Обычная декоративная свинка при клинике, которая молчит и ничего не делает.

Примерно раз в минуту она тяжело и протяжно вздыхала.

На четвёртом вздохе Игорь Васильевич обернулся.

— А что с ней? — спросил он.

— Ничего, — сказал я.

— Она смотрит.

— Смотрит, — согласился я.

Нюша вздохнула ещё раз, глубже прежнего, и медленно отвела взгляд в сторону.

Игорь Васильевич заметно занервничал.

В дверях возникла Ксюша с картой.

— Она просто задумчивая порода, — сказала Ксюша.

— Задумчивая? — переспросил хозяин.

— Очень, — сказала Ксюша. — Селекционная особенность. Они всегда так сидят.

Игорь Васильевич посмотрел на свинью ещё раз, и в этот момент по коридору прошёл Пуховик.

Барс шёл по своим делам, из стационара на кухню, и на ходу, не сбавляя шага, аккуратно взял Нюшу зубами за бант и утащил её из прохода в сторону, ровно настолько, чтобы она перестала быть видна из смотровой.

Возмущённое сопение донеслось уже из-за угла.

— У вас интересно, — сказал Игорь Васильевич.

— Стараемся, — ответил я.

Мы выставили полный счет, по прейскуранту, с осмотром, консультацией и добавкой.

Уходя, он забрал две коробки корма, а третью оставил.

— Отдайте кому-нибудь, — сказал Игорь Васильевич. — Мне на эти коробки больно смотреть.

Дверь за ним закрылась.

— Ксюша, — сказал я. — Запиши марку шампуня в чёрный список. Не то чтобы он плохой, но я его вижу третий раз, и все три раза с одной и той же картиной.

— Куда записать? — спросила она.

— Заведи отдельный лист и повесь у стойки, — сказал я. — «Спрашивать на первичном приёме». И туда же ультразвуковые увлажнители, с пометкой про расстояние до лежанки.

* * *

Смолина взялась за билеты после обеда.

Она пришла в ординаторскую с распечаткой и села напротив меня.

— Билет третий, — сказала она. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора. Начинайте.

Я начал.

Говорил я минут пять, и говорил, как мне казалось, хорошо. Определение каскада. Механизм лавинного распространения. Логика разрыва сети на автономные контуры с изоляцией повреждённого ствола. Порядок действий по шагам.

Смолина слушала, не перебивая.

— Принято, — сказала она, когда я закончил. — Теперь вопрос комиссии. При каком максимальном числе стволов ваш метод перестаёт работать и приводит к каскадной смерти?

— Смотрите, — сказал я. — Метод основан на том, что оператор удерживает точки разрыва одновременно. Количество точек равно количеству стволов минус один. Соответственно, ограничение упирается в то, сколько точек оператор физически способен держать в один момент, а это, в свою очередь, зависит от…

— Стоп, — прервала Смолина.

Я остановился.

— Михаил Алексеевич, вы сейчас рассуждаете, — сказала она. — Рассуждение комиссию не устроит. Вы стоите перед тремя людьми, двое из которых учились по методичкам Дронова, и вам задают вопрос, на который есть ответ в виде числа. Комиссии нужна цифра и источник.

— Цифры у меня нет, — сказал я.

— Вот, — сказала Смолина. — Это и есть ответ, который вы дадите. Вопрос в том, что вы скажете следом.

Я откинулся на спинку стула.

Дальше врать не имело смысла ни ей, ни себе.

— Я не знаю, — сказал я. — Я работал максимум на трёх стволах. Гидра была первая, и она же была тройная. На большем я никогда не работал.

— Хорошо, — сказала Смолина. — Это честно. И это провал.

— Почему провал? — спросил я.

— Потому что метод, границы применимости которого автор не знает, комиссия не примет как вклад, — сказала она. — Его примут как удачный случай. Такое в протокол не пишут.

Я посмотрел на распечатку.

— Значит, надо получить цифру, — сказал я.

— Получить её можно только одним способом, — сказала Смолина. — На живой многоствольной сети. Не на теории, модели, а на статистике реальных случаев, где такие сети рвались, и где кто-то фиксировал, на каком стволе всё посыпалось.

— И где есть такая статистика?

— Нигде, — ответила Смолина. — В открытом доступе нет. В Синдикате это закрытые протоколы отделения эфирной хирургии, и мне их сейчас никто не даст.

Я сидел и смотрел на неё.

Потом до меня дошло, и я даже засмеялся.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Единственный человек в стране, у которого есть доступ к статистике таких сетей, приезжает к нам в субботу.

Смолина открыла рот и закрыла его.

— Тридцать одна операция, — вспомнила она.

— На многоствольных, — сказал я. — И он их все описал, у него шестьдесят листов черновиков и обзор литературы на пятнадцать источников. Он знает, на каком стволе рвётся, потому что он это видел тридцать один раз.

— И он приезжает к нам добровольно, — сказала Смолина.

— И бесплатно.

Из дверей раздался голос Денисова.

— Фиксирую, — сказал он.

Он стоял в коридоре с папкой под мышкой и, судя по всему, слушал последние полминуты.

— Что фиксируешь? — спросил я.

— Задачу, — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, вопросы к Гадицкому готовьте заранее и списком. Письменно. У вас будет один день и человек, который приедет с собственной повесткой, ему нужен препринт. Если вы начнёте импровизировать, вы получите три ответа из десяти и вспомните остальные семь в понедельник.

— Резонно, — сказал я.

— Список я жду завтра. И не позорьтесь импровизацией, вам через неделю на комиссию.

* * *

Четвёртый участок я взял сразу после приёма, потому что откладывать стрижку на вечер значило сбить весь график.

Мшистый встретил меня на ногах.

Он стоял посреди изолятора, между грелками и миской, и когда я открыл дверь, сделал два шага навстречу и остановился. Три дня назад он вовсе не поднимался при моём появлении.

Он прибавил ещё двести граммов. Первые два участка заросли коротким подшёрстком нормального цвета, борозда от фиксатора на холке стала суше и уже не выглядела свежей.

Работали мы минут двадцать, и он ни разу не дёрнулся.

Волна шла ровная и спокойная, с той же тонкой благодарностью, которая пробилась в субботу и с тех пор никуда не делась.

В конце я сделал проверку, потому что должен был знать, изменилось что-то или нет.

Я вызвал в памяти приличное пальто, аккуратную стрижку и телефон, повёрнутый экраном к себе.

Ответ пришёл мгновенно и был точно таким же, как в первый раз. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать, никакие три дня грелок и каши на это не повлияли.

Я закрылся, вымыл руки и вышел.

Дверь изолятора я запер, ключ убрал в карман, потому что в субботу здесь будет ходить посторонний человек, и объяснять ему, кто лежит за этой дверью и почему у него на холке рубец от металлического фиксатора, я не собирался.

* * *

Вэллором мы занялись в четыре, когда закончился приём.

Собрались втроём, я, Смолина и Саня, потому что Саня в любой задаче, где надо что-то перенести и подпереть, стоит троих.

Разговор шёл в коридоре старого крыла, у двери кладовки.

За дверью стояла фальшстена, а за ней, под кварцевым куполом, лежал дракон. Вёл он себя тихо, потому что днём обычно спал.

— Начнём с теории, — сказала Смолина. — Глушить его бесполезно, я объясню почему. Ядро не излучает наружу, как лампа. Оно меняет фон вокруг себя, фон меняется сразу во всём объёме. Экран для такого пришлось бы делать замкнутым, из материала, которого у нас нет и который стоит как это здание.

— Значит, не глушить, — сказал я.

— Зашумлять. Это старый приём Синдиката, им пользуются, когда возят опасный груз через город. Рядом с тем, что нельзя показывать, ставят законный сильный источник. Человек со стороны слышит суммарный фон и раскладывать его на составляющие не начинает, потому что у него уже есть объяснение.

— Объяснение у нас одно.

— Да, — согласилась Смолина. — Ваш барс.

Пуховик лежал в стационаре рядом с Кувалдой и спал.

Разбудили мы его вдвоём, объяснили задачу, получили длинный взгляд из-под лапы и в итоге договорились на условиях, которые он выставил сам, плед, и чтобы никто не трогал.

Плед Саня принёс из холла и постелил в кладовке, вплотную к фальшстене.

Пуховик прошёл внутрь, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

Уровень у него четвёртый.

Это много. По документам он единственный из всех наших зверей, кто проходит по разряду сильных фамильяров, у него оформлен полный пакет, чип, паспорт, отметки, и фонит он здесь на совершенно законных основаниях.

— Я на крыльцо, — сказала Смолина. — Дайте мне три минуты.

Она вышла.

Мы с Саней остались в коридоре и молчали, потому что мешать человеку, который слушает эфир, нельзя даже разговором вполголоса.

Она вернулась.

Постояла в дверях, потёрла переносицу и посмотрела мимо меня.

— Стало тише, — сказала Смолина.

— Но? — спросил я.

— Но разницу он услышит. Михаил Алексеевич, я стояла на нижней ступеньке. Барс даёт ровный плотный фон и действительно его размазывает. Только за ним всё равно стоит второе, и оно ниже, тяжелее и совсем другой природы.

— Насколько заметно?

— Мне заметно с крыльца, — сказала Смолина. — А я в эфирной топологии практик, а не специалист. Веня услышит с тротуара.

Саня посмотрел на дверь кладовки.

— А если два барса? — спросил он.

— Второго барса у нас нет, — ответила Смолина.

— А если поближе?

— Он лежит вплотную, — сказала она. — Ближе только внутрь.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Мы не спрячем его целиком, это ясно. Значит, надо думать, как объяснить.

В этот момент из кладовки послышалось шевеление.

Пуховик встал.

Он потянулся, зевнул во всю ширину челюстей, посмотрел на нас троих совершенно спокойно и без всякого раскаяния, взял плед зубами за угол и потащил его к выходу.

— Куда? — сказал Саня.

Барс прошёл мимо нас по коридору, волоча плед за собой, свернул в стационар и устроился там рядом с Кувалдой, аккуратно расстелив добычу мордой и лапами.

Денисов вышел из ординаторской ровно в этот момент и проводил свой плед взглядом до самой двери стационара.

— Я его постираю, — сказал Саня.

— Не надо, — сказал Денисов. — Уже неважно.

Задание он выполнял десять минут.

— Ему скучно, — сказала Смолина.

— Скучно, — согласился я. — Он ляжет там в субботу, если попросить, но лежать он там будет ровно до того момента, пока ему не станет неинтересно. Это часа через полтора.

— То есть у нас нет ни экрана, ни лежащего барса, — сказала Смолина.

— Да, — кивнул я.

* * *

Феликс спустился в холл, когда я разливал остатки чая.

Он сел на спинку стула посреди прохода, дождался, пока все посмотрят на него, и объявил:

— Третья часть плана открыта, — сказал он.

— Какого плана? — спросил Саня.

— «Легендирование личного состава». Часть третья, которую я вчера не мог огласить по причине её отсутствия. Сегодня она есть.

Я поставил чайник.

— Слушаем, — сказал я.

Феликс развернулся ко мне.

— Прятать источник — тактическая ошибка, — сказал он.

— Продолжай, — сказал я.

— Вы третий день пытаетесь сделать так, чтобы гость не почувствовал то, что он обязательно почувствует, — сказал Феликс. — Это заведомо проигрышная задача. Всё, чего вы добьётесь, это того, что он почувствует и начнёт искать уже с подозрением, потому что человек, от которого что-то прячут, замечает это задолго до находки.

— И что предлагаешь? — спросил я.

— Показать с порога, — сказал комендант. — И объяснить, не дожидаясь вопроса.

В холле стало тихо.

— Поясни, — сказал я.

— Человек, нашедший одно объяснение, второе не ищет, — сказал Феликс. — Это основа маскировки. Если гость входит и первое, что он слышит, это ваши слова о том, что у вас тут фонит, и вот от кого, вопрос у него закрыт. Ответ у него будет готов прежде вопроса, и дальше он станет думать о своём препринте.

Смолина медленно поставила чашку.

— Он прав, — сказала она.

— Схема простая, — продолжал Феликс. — Единица «Пуховик» в субботу с утра занимает пост в холле. На виду, у стойки, на своём пледе. Гость входит. Вы встречаете его на пороге и первой же фразой сообщаете о фоне.

— Формулировка? — спросил я.

— Формулировка ваша. Я предложил бы такую: «Извините заранее, у нас тут фонит, это мой фамильяр, четвёртый уровень, готовится к переходу на пятый, он весь день в холле».

Я прокрутил это в голове.

Схема держалась на правде, барс четвёртого уровня у нас есть, фонит он по-настоящему. Сказанное на пороге закрывало тему, потому что человеку неловко возвращаться к вопросу, о котором его уже предупредили. А главное, Веня ехал сюда работать над статьёй, и голова у него была занята ею.

— Екатерина Андреевна? — спросил я.

— Это закроет первые пятнадцать минут, — сказала Смолина. — Может быть, полчаса.

— А потом? — спросил я.

— А потом он ходит здесь весь день, — сказала она. — Он будет сидеть у вас на приёме, ходить по коридору, пить чай на кухне. Рано или поздно он окажется в конце коридора, у той двери, и там разница станет очевидной даже без сравнения. Барс в холле, а тяжёлое стоит здесь и не двигается.

— Сколько у нас времени до этого момента? — спросил я.

— Полдня, — сказала Смолина. — Может, меньше.

Я посмотрел на дверь кладовки в конце коридора.

— Значит, план принимается, но он неполный, — сказал я. — Пуховик закрывает вход и первые часы. До пятницы мы обязаны найти второе законное объяснение, почему у нас тут фонит, как на полигоне. Такое, которое выдержит вторую половину дня.

— Какое? — спросил Саня.

— Не знаю, — сказал я. — Знал бы, сказал.

— Тогда все думаем, — сказала Смолина. — До пятницы четыре дня.

Феликс всё это время сидел на спинке стула и явно ждал паузы.

Паузу он дождался.

— Поправка, — сказал комендант.

— Какая? — спросил я.

— Единице «Пуховик» назначен пост. Дежурит в холле, полный рабочий день, с утра и до убытия гостя. Пост подлежит оплате.

Я поставил чашку.

— Феликс.

— Вношу единицу «Пуховик» в состав первичной профсоюзной организации, — сказал он. — Основание, привлечение к несению службы по распоряжению руководства.

— Он мой фамильяр.

— Это отягчающее обстоятельство.

— В каком месте отягчающее? — спросил я.

— Эксплуатация родственников, — сказал комендант. — При наличии родственной связи между работодателем и работником отсутствие оплаты выглядит хуже, а не лучше. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

Денисов, сидевший за стойкой, поднял голову.

— Формально родственная связь тут ни при чём, — сказал он. — Но по существу…

— Кирилл, — сказал я.

— Молчу, — сдался Денисов.

— Требование будет заявлено в письменном виде, — сообщил Феликс. — Завтра.

Он снялся со спинки стула и поднялся на антресоль.

Пуховик, всё это время лежавший в стационаре на пледе, поднял голову, посмотрел в сторону холла, ничего не понял и лёг обратно.

* * *

В кабинете Дронова стоял остывший чай.

Веня сидел на краю стула, положив на колени блокнот. Он бывал в этом кабинете редко и каждый раз волновался.

— Значит, суббота, — сказал Дронов.

— С-суббота, — подтвердил Веня. — К двенадцати. Я в-возьму черновики, обзор и таблицу по стволам. Михаил Алексеевич сказал, что я м-могу посидеть на приёме.

— Зачем вам приём?

— Мне нужен м-материал по обычным сетям, — сказал Веня и заговорил быстрее, как всегда, когда речь шла о деле. — У меня в обзоре дыра. Все тридцать один случай это тяжёлые многоствольные, а нормы по одноствольным я беру из учебника, а учебник старый. Я хочу посмотреть живые эфирограммы обычных петов, штук двадцать, чтобы было с чем сравнивать.

Дронов слушал, не перебивая.

Он стоял у окна, спиной, по нему нельзя было ничего понять. Это его свойство за тридцать лет усвоили все его аспиранты.

— Условия, — сказал Дронов.

— Я п-помню.

— Повторите.

Веня опустил глаза в блокнот, хотя знал наизусть.

— В тексте статьи не должно быть фамилий, — сказал он. — Ни вашей, ни М-михаила Алексеевича. Клиника не называется. Случай описывается как наблюдение у самки семи лет без указания места и лечащего врача. Методика излагается от третьего лица, без указания авторства.

— И? — спросил Дронов.

— И я не обсуждаю эту работу ни с кем до публикации, — сказал Веня. — Нигде.

— Правильно, — сказал Дронов.

Веня закрыл блокнот и посидел молча.

Потом всё-таки спросил.

— Владимир Константинович, — сказал он. — А почему?

— Что почему? — переспросил он

— Почему нельзя фамилию, — сказал Веня. — Я п-понимаю, почему нельзя вашу, вы объяснили в п-прошлый раз. Но почему нельзя его? Владимир Константинович, эта гидра была бы мертва. Я её видел. Он спас. Один человек, руками, за несколько часов. И его фамилии нигде не будет?

Дронов молчал.

— Меня же спросят, — сказал Веня. — Меня первый же рецензент спросит, откуда наблюдение. Я скажу, что не могу указать, это ослабит статью, п-понимаете? Слабая ссылка это слабая статья.

— Статья будет сильной.

— Она будет анонимной!

— Вениамин Сергеевич, — осадил Дронов.

Веня замолчал.

Дронов повернулся от окна и долго смотрел на него.

— Его фамилия прозвучит, — сказал Дронов. — В другом месте и в другой день.

— В каком? — спросил Веня.

— В том, где она будет весить, — сказал Дронов. — Ваш препринт прочитают триста человек, из них двести по диагонали. Есть залы, где одно произнесённое имя стоит трёх публикаций, и я не собираюсь тратить это имя на сноску в обзоре.

Веня открыл рот.

— Идите, — сказал Дронов. — И везите ему полную таблицу по стволам. Ту, которую вы для меня делали в августе.

— Она же закрытая, — сказал Веня.

— Она моя, — сказал Дронов. — Я разрешаю.

Веня вышел из кабинета, и уже в коридоре открыл блокнот и начал писать на ходу.

Он писал список вопросов, которые задаст в субботу.

К лестнице список дошёл до одиннадцатого пункта, на ступенях появился двенадцатый, на площадке между этажами Веня остановился, потому что страница кончилась, а вопросы нет.

Он перевернул её и стал писать на обороте.

* * *

Смолина приехала в двенадцатом часу.

Я стоял в холле с курткой в руках и понимал, что впервые за много дней еду домой в нормальное время и что мне от этого почему-то неловко.

— Подводим итог, — сказал я. — Быстро, для всех, кто ещё не ушёл.

Ксюша задержалась у стойки. Денисов застёгивал портфель.

— Зов стоит, — сказал я. — Две пустые ночи подряд, шестого события нет, работать не с чем. Дежурства продолжаются, ночь Екатерины Андреевны, завтра моя.

— Бумаги? — спросила Ксюша.

— Бумаги стоят, — сказал я. — Ответ по первому запросу у Леночки, ждём проведения. По второму Кирилл пишет, срок шесть дней.

— Шесть, — подтвердил Денисов.

— По субботе есть план, — сказал я. — Пуховик в холле, я встречаю Веню на пороге и сам говорю про фон. Первые часы это закрывает. Вторую половину дня закрывать нечем, и это дыра, о которой все думают до пятницы.

— А завтра? — спросила Ксюша.

— А завтра отдаём геккона, — сказал я. — Антонина Петровна приедет. Люба готовит журнал.

Я надел куртку.

— Всё, — сказал я. — Я спать. Первый раз за неделю в своей кровати и не в четыре утра.

Смолина уже сидела за стойкой.

Журнал она открыла на новой странице и вывела первую строку своим ровным почерком.

«00:00. Тихо. Заступила».

Я вышел в тамбур, и в этот момент за спиной, в холле, послышалось короткое движение воздуха.

Феликс слетел с антресоли.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, развернулся к Смолиной и застыл.

— Комендант принимает дежурство совместно, — сказал он. — Для усиления.

— Принимай, — сказала Смолина, не поднимая головы.

Она продолжала писать.

Я уже взялся за ручку уличной двери, когда Феликс подал голос, и тон у него был тот самый, каким он зачитывал протоколы.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — У меня есть к вам один вопрос по существу.

Ручка была у меня в руке.

— Какой? — спросила Смолина.

— Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра, — сказал Феликс.

Я остановился. Стоял в темноте, около двери, но было слышно каждое слово.

Комендант вёл наблюдение за расположением, это была его служба, он никого об этом не спрашивал. Смолина взрослый человек и фам-тех, объясняться перед совой ей не требуется. Что бы там между ними ни происходило, касалось это двоих, и моего участия не предполагало.

Я потянул уличную дверь.

В спину, через щель, донёсся голос Смолиной, спокойный и без единого лишнего звука.

— Я слушаю тебя, комендант, — сказала она.

Дверь за мной закрылась.