Вечерело, и над двором Третьяка стоял густой, мясной дух, от трёх котлов.

Я сидел на нижней ступени крыльца с миской на коленях и ел. Кажется, впервые за месяц я делал что-то одно, а не кучу всего одновременно. Просто ел кашу с убоиной, и каша была хороша.

Двор гудел. Тесный Третьяков двор, где мы месяц назад стояли скромным отрядом наймитов при купце Касиме, нынче трещал по швам. Соседний дом тоже мы арендовали, и оба забиты под стрехи, а всё одно тесно — сотня рож на постое, не шутка. У ворот составлено оружие, аж козлы прогибаются. На верёвках сушатся чёрные плащи вперемешку с обмотками, и от этого двор походит на воронье гнездо и на баню. Под навесом храпят вповалку те, кто с ночи не спал. Со вкусом так храпят. За длинным столом режутся в кости, и Бес, судя по гоготу, опять всех обчищает.

А через забор, с соседней улицы, наших кормили.

Это шло весь день, сколько я видел. Люди, в основном женщины, подходили к тыну, окликали, совали через верх кто пирог, кто крынку, ну или рыбёшки вяленой. Парни сперва стеснялись, потом обвыклись, и теперь у забора стояла очередь с обеих сторон — с той совали, с этой принимали.

— Кормчий, добавки? — Луня с черпаком навис над котлом. — Каша нынче царская! Мне вот тётка одна масла дала кувшин… просто так дала, представляешь? Я говорю — за что? А она говорит — за всё.

— Клади.

Он плюхнул мне в миску от души и убежал кормить дальше. Я ел и смотрел.

Гнус сидел на бревне у ворот, охрипший до сипа, и всё равно рассказывал — двум молодым и трём чужим мальчишкам, повисшим на тыне, — как он нынче считал вильцев: «…а он на меня зыркает, понял, глазищи — во! А я ему пальцем так: сидеть! И сел! Их сотни, братцы, я за день пальцем пересчитал, у меня палец теперь казённый…» У поварни Окунь с перевязанной рукой чистил рыбу одной левой, наловчился. Смена с «Разящего» пришла час назад — Хвощ отказался меняться, так и сидит там на своей колоде. Кутырь отправился его подменять, ворча, что этот безногий чёрт скорее с пушкой обвенчается, чем с лавки слезет.

Моя ватага. Месяц назад — три десятка ножей. Нынче вот это всё.

Я доедал кашу, когда у ворот стало тихо.

Так тихо становится, когда входит кто-то, кого знают. Я поднял глаза. Через двор, мимо козел с оружием, мимо притихших игроков, шёл Путята и по лицу его я всё увидел раньше, чем он дошёл.

— От стариков я. Велели передать, чтоб зашёл. — Он помолчал и не удержался: — Долго сидели. До сумерек. Гордяту, говорят, водой отпаивали.

Двор навострил уши весь, до последнего храпевшего.

— Зайду, — сказал я и встал.

— Кормчий! — не выдержал Бес от стола, с костями в кулаке. — Ну хоть намекни — что там? Сладилось, нет?

Я поглядел на Путяту. Путята глядел в сторону, но улыбался.

— Каша не остынет — узнаете.

И двор заорал так, что с крыши снялись голуби. Эти черти всё поняли.

* * *

Мы шли вчетвером — я, Бес, Рыжий да Гнус. Город вокруг работал. После всякой осады дел куча. Праздник назавтра объявили, так что народ готовился. От посада тянуло гарью, там ещё копались — бабы разбирали своё, мужики таскали уцелевшее. У колодцев и на перекрёстках собирался народ, обсуждая случившееся. Замолкали, когда мы шли мимо, и глядели вслед. Кто кланялся, кто вслух благодарил. Один пьяный у тына заорал здравицу и сам себя уронил.

Радость в городе была. Только она не плясала — она стучала топором. Живые стучат, вот и вся радость после осады.

— Кормчий, — не выдержал Бес на втором перекрёстке. — Ну⁈ Я ж лопну. Чего старики?

— Согласны. Серебро дают — на флот, на верфь.

— И всё? Вот так просто?

— Не просто. Гордята орал вначале, но быстро выдохся.

— А сонный чего?

— Сонный сказал: серебро наше, счёт вести будем. Обманешь на резану — узнаешь, за что нас боятся.

Бес захохотал так, что с ближнего тына свалился кот.

— Они платят, корабли наши — и они же грозятся! Люблю торговых! Весёлые ребята!

— Пришли, — сказал Рыжий.

Гончарный конец жил тише прочих. Третий двор от угла глядел на улицу воротами такой синевы, что видно было даже в сумерках. За воротами горел огонь и пахло пирогами.

Створка распахнулась раньше, чем мы постучали.

— КОРМЧИЙ!!! — Радко раскинул руки во всю ширь ворот. — Пришёл! Нет, вы гляньте на него — пришёл! Клянусь всеми святыми, а я что говорил⁈ Я весь день говорю: придёт! Слово дал — придёт! А мне не верят!

— Кто тебе не верит, — донеслось со двора. — Я тебе слова не сказал. Я тебя не слушаю с обеда, дурака.

— Вот! Вот так весь день! — Радко даже не сбился. — Заходите, гости дорогие, заходите! Пироги! С визигой, с зайчатиной, с горохом! Три подноса напёк! Спрашивается — куда три подноса? А я знал! Сердцем чуял!

За столом под навесом сидел Грек. Сухой, седой, в старом кафтане с прожжённой грудью. Перед ним стояла кружка и лежал початый пирог, и по всему было видать, что сидит дед давно и уходить не собирается.

— Явился, — сказал он мне вместо здравствуй. — Ну иди сюда, дай погляжу.

Я подошёл. Он оглядел меня снизу вверх.

— Худой, — вынес он. — Палёный. И рожа наглая, как была. Садись, чего стоишь. — Он подвинулся на лавке, освобождая место рядом с собой, и это у Грека стоило иных объятий. — Я как гром твой утром услыхал — сразу понял: ты. Кто ж ещё, мать твою так. Весь город обосрался, а я сижу и думаю: ну, явился, зараза. Живой.

— Живой, — согласился я и сел.

— Это хорошо. — Он придвинул мне кружку. — Это ты молодец. А то тут без тебя такое было — вспомнить тошно. Этот вон, — кивок на Радко, — три дня осады мне в ухо ныл: пропали, пропали. Я ему говорю: заткнись, торгаш, Кормчий придёт. Не потому что я в тебя верую, понял, не возгордись. А потому что ты, паскуда, должен мне остался. За селитру. Должники — они живучие.

— Я ныл⁈ — взвился Радко, грохая подносом о стол. — Я⁈ Да я весь Гончарный конец держал! Ко мне бабы приходили — плакали, а я им что говорил? Я им говорил: не реветь! Придёт гром с низовьев — всех спасёт! Вот этими устами!..

— Этими устами ты пироги жрал, — сказал Грек. — В два ряда. Я видел.

— Это я с горя!

Бес уже лежал на столе. Гнус подвывал. Рыжий молча взял пирог, откусил и тут же второй цапнул. Значит вкусно.

— Ладно, — Грек отмахнулся от Радко, как от мухи, и повернулся ко мне. — Будет лаяться. Рассказывай, Кормчий. Всё рассказывай. А потом… — он глянул на меня из-под седых бровей, и в глазах у деда стояло то, что он никогда бы не сказал словами, — потом и мы тебе кое-чего расскажем. Тут у Радко новости водятся. Такие, что твоему грому понравятся.

Рассказывал я недолго — как умею. Подготовились, заставы снесли, на Яру гридь оставили, Глеба взяли, Вепря кончили. Радко всё равно ахал на каждом слове, всплёскивал руками и переспрашивал «а он что? а ты что?», а Грек слушал молча, жевал пирог и кивал изредка.

— … и стало быть, старики дали серебро, — закончил я. — Верфь ставить будут. Флот строить для меня. Глотку убираю.

— Глотку, — повторил Грек со вкусом. — Давно пора. Мытари, мать их. У меня через эту Глотку купорос втридорога выходит.

— Купорос! — Радко подскочил, будто его этим купоросом ткнули. — Вот! Вот про это я и говорю! Кормчий, ты сядь… ты и так сидишь — ну так слушай! Ты думаешь, Глотка — это всё? Глотка — это тьфу! Мелочь! Ты знаешь, что мне купцы рассказывают? Ко мне ж все ходят, у меня ж лавка теперь — во! У меня приезжие с низовий сидят, мёд пьют, языками чешут — а Радко слушает! Радко всё слушает!

— Ближе к делу, — сказал Грек. — До утра будешь подъезжать.

— Молчи, отрава! Я подвожу! — Радко перегнулся через стол и понизил голос до того шёпота, которым можно глушить рыбу. — Стрелка. Там, где наша Молгва в Вологу падает. Знаешь, что там стоит?

— Город княжий, — сказал я. — Знаю.

— Город! — Радко всплеснул руками. — Город — это стены да церква! А при городе, чуть выше по стрелке, — торжище! Холопий городок зовётся! И знаешь, чем он холопий? — Он оглядел нас всех по очереди. — Людьми, Кормчий. Там людьми торгуют. Большой торг, старый, со всей степи туда полон гонят. Весной степняки за зиму набранное пригоняют, с юга скупщики с серебром поднимаются — и идёт торговля. Наших, крещёных, продают, как скотину!

За столом стало тихо. Бес перестал жевать.

— А князь? — спросил я.

— А что князь? Князь долю берёт! — Радко хлопнул ладонью. — С каждой проданной головы — мыт! Он с этого торга кормится, и Орде дань с этого платит, всё чин чином, всё по закону ихнему! Понял, какой закон? Наших продают — и это у них закон!

— Погоди орать. — Грек отставил кружку. Дед посерьёзнел, и стало видно, что разговор этот они с Радко уже говорили меж собой, и не раз. — Ты дело скажи. Про межень скажи.

— А! Да! — Радко вскинулся. — Самое главное! Торг у них — не круглый год. Большой съезд — раз в году, как вода в межень пойдёт и степь просохнет. Через месяц, стало быть, или около того. Съедутся все. Степняки полон пригонят, с юга караван придёт — большой, каждый год ходит, с серебром на закуп. Купцы мои уже вниз потянулись, кто с товаром — под тот же съезд, там же не одними людьми торгуют, там ярмарка на всю Вологу… — Он вдруг осёкся и поглядел на меня внимательно. — Кормчий. А чего это у тебя лицо такое?

— Какое?

— А вот такое, как тогда, перед Лобановым двором.

Я поглядел на Грека. Грек глядел на меня — давно уже глядел, поверх кружки, и в прищуре его не было ни удивления, ни вопроса. Дед всё понял раньше Радко.

— Я вчера старикам сказал одну вещь, — проговорил я медленно. — Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие. Те, что людей наших в полон гонят.

— Сказал, значит, — кивнул Грек.

— Сказал. Только я думал — это дело нескорое. За Вологу с двумя стволами не ходят.

— А с четырьмя? — спросил дед просто.

Стало совсем тихо. Радко переводил глаза с меня на Грека и обратно, и рот у него открывался и закрывался — впервые на моей памяти беззвучно.

— Третий гром на моей кузне доспевает, — сказал я. — Четвёртая следом встанет.

— А у меня, — сказал Грек, — зелейного припасу наварено столько, что твоей кузне и не снилось. Я ж не сидел сложа руки, Кормчий. Я ж знал, что ты вернёшься.

И дед улыбнулся — первый раз за вечер, одними углами рта, и улыбка у него вышла такая, что Гнус рядом со мной перекрестился.

— Погодите… — Радко наконец обрёл голос. Он встал, опёрся о стол обеими руками и оглядел нас всех — меня, Грека, Беса с пирогом, Рыжего. — Погодите. Вы что это… вы это что — всерьёз? На Холопий городок? На княжий торг? Да там… да вы знаете, что там⁈ Там стены! Там гарнизон! Там степняков одних в съезд — сотни! Там…

— Радко, — сказал я.

— Что⁈

— Сколько на том торгу за год наших продают?

Радко замолчал. Сел. Поглядел на свои руки.

— Купцы бают — сотни за лето а то и тысячи, — сказал он тихо, без всякого крика, и стало слышно, какой у него голос, когда он не торгует. — Баб, детишек… Детишки дороже идут. Их на юг возят, далеко, оттуда не возвращаются… — Он поднял голову. — Кормчий. А возьмёшь меня с собой? Я не воин, ты не думай, я знаю, что не воин. Но я торговый. Я цены знаю, ряды ихние знаю, у меня там знакомцы сидят… Я тебе весь тот торг по дворам распишу. Только… — он сглотнул, — только ты их там всех погроми, а? Вот всех — и погроми.

Я поглядел на него. Потом на Грека. Потом на своих — Бес уже скалился, Рыжий доедал пирог с таким лицом, будто ему объявили сбор, Гнус что-то считал на пальцах, шевеля губами.

— Возьму, — сказал я. — Всех возьму. И знаешь, Радко, что самое смешное?

— Что?

— Они там серебро копят к съезду. Со всего юга везут — людей покупать. — Я взял пирог. — Вот на их серебро я и буду строить реку, где людьми не торгуют.

Грек крякнул и поднял кружку.

— За межень, — сказал дед.

* * *

Со двора Радко мы ушли за полночь, и ушли не домой.

Гнуса отдирали от третьего подноса силой — они с хозяином уже рядили, как встанут лавкой на Холопьем торгу «опосля погрома», — но, услыхав, куда идём, он утёрся и побежал первым.

У мостков Третьякова двора ждали. Две лодки покачивались у свай: в первой Клещ, Бугай да Ворон на корме, во второй Волк со скучающей рожей.

— Ночная прогулка? — Волк оглядел нашу четвёрку и пустые лодки. — Люблю. В прошлый раз мы на такой прогулке Лобанов двор обнесли.

— В этот раз тише будет. Ворон — к мельнице.

Клещ, уже взявшийся за весло, замер.

— К мельнице? — Он поглядел на меня, на Волка, снова на меня. — Это за сундуками, что ль? Поднимать?

— Поднимать.

— Так ты ж сам говорил — пущай лежат! Полтора месяца прошло, какая там пыль осела! — Он бросил весло и развернулся ко мне всем телом. — Кормчий. Ты нас среди ночи поднял. С отдыху. Всех разом. Ты так просто ничего не делаешь. Говори, что за дело.

Стало тихо. Только вода шлёпала под бортами.

— Ой, мужики-и… — Гнус уселся на банку и завёл — тем самым голосом, каким он у костра начинает про сома в три сажени. — Что я вам сейчас расскажу — вы вёсла погрызёте. Мы у Радко сидели, а к Радко нынче все купцы ходят, вся река ему в ухо шепчет…

— Короче, — сказал Волк.

— А короче нельзя! — обиделся Гнус. — Короче правда не влазит!.. Внизу, на стрелке, где Молгва в Вологу падает, торжище стоит. Холопьим городком зовётся. И знаете, мужики, почему холопьим? — Он обвёл лодки глазом, выдержал паузу, как заправский сказитель. — Потому что там людьми торгуют. Как скотиной. Ряды стоят, а в рядах — наши. Бабы. Детишки малые. Степняки по вёснам полон с набегов пригоняют — и в ряды. А князь тамошний… — Гнус поднял палец, — князь с каждой проданной головушки долю берёт! И Орде с той доли дань платит! Всё честь по чести у них, всё по закону — вот такой у них, мужики, закон!

— И через месяц у них съезд, — добил Бес, жёстко, без всяких сказительских пауз. — Большой торг. С юга серебро повезут — наших закупать. Сотнями за лето, купцы божатся. Детишки дороже всех идут.

Тишина стала другой. Я знал эту тишину. Она бывает перед тем, как ватага звереет.

— Паскуды, — сказал вдруг Бугай.

Все обернулись. Бугай говорил редко, а такого слова от него я не слышал вовсе.

— Щукарь так лается, — пояснил он тяжело. — На тех, кто Орде дань носит. Ссучившиеся, говорит. Своих продают, чтоб самим на печи сидеть. — Он сжал весло, и весло скрипнуло. — Князь, стало быть, долю берёт. С головы.

— С каждой, — сказал я. — А теперь считайте сами, зачем мы ночью на воде. Пушки наши доделают еще две. Корабль переделаем под них. Только одного нам для похода нехватает.

— Серебра, — выдохнул Клещ.

— Серебра. Флот снарядить, припас закупить — война его жрёт, как Бугай кашу. А оно лежит под мельничным колесом и полтора месяца ждёт своего часа. Вот час и пришёл.

Клещ поглядел в черноту, где стояла мельница. И считалка в его глазах сошлась.

— Лобаново серебро… — проговорил он медленно. — Стало быть, Лобановым серебром мы пойдём громить торг, где его дружки-князья наших продают?

— В самое рыло, — сказал Бес.

— ГРЕБИ! — взревел Клещ так, что с камыша сорвались утки. — Чего сидим⁈ Бугай, наваливай! Там наше лежит, заждалось!

И лодки рванули — я едва не сел на дно.

Один Волк не грёб. Он сидел, откинувшись, и глядел на меня через воду, и на лице его медленно проступала довольная волчья ухмылка. Этот понял раньше всех и дальше всех. Про то, что после такого дела на всей Вологе не останется никого, кто не знал бы, чей теперь на реке гром.

— Дело, — сказал Волк. — Вот это, Кормчий, дело.

Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, и я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Яма на четыре сажени, бурелом, и в щелях завала — три угловатых тени, чуть затянутые илом. Первый у топляка. Второй под козырьком из брёвен. Третий у сваи. Лежат. Дождались.

— На месте, — сказал я. — Бес, Рыжий — раздевайтесь, парой пойдёте. Верёвки при сундуках, мы их следом топили. Ныряете, подаёте конец наверх — я веду. Остальное — тренога да спины. Волк, жердьё у колеса видишь? Вяжем.

Бес стянул рубаху и поёжился над чёрной водой.

— Глубоко?

— Четыре сажени. Хватит дыхания, если языком там не молоть.

— Когда это я под водой… — Он не договорил, потому что Рыжий молча ухнул за борт первым, окатив его с головы до пят. — Ах ты ж рыжая душа!..

И ушёл следом.

Работали долго. Двое шли вниз по моей ладони и выныривали с верёвкой в зубах, как псы с уткой. Тренога скрипела, верёвка резала ладони, Бугай тянул так, что жердьё гнулось дугой. Первый сундук вышел из воды чёрный, в бородах ила, с него лило, как с утопленника, — и когда он лёг поперёк лодки, борта осели к самой воде.

— Здоров, — прошептал Клещ, трогая крышку. — Я уж забыл, какой он здоровый… А глянуть можно? Одним глазком. Для сердца, как Радко говорит.

— На дворе наглядишься.

Второй пришлось брать с боем — засосало в ил. Бес с Рыжим ныряли к нему на пару, обкапывая руками с двух сторон, — и после последнего вылезли оба такие, что их молча завернули в кожухи и сунули одну флягу на двоих.

— Т-третий сам д-доставай, — простучал Бес. — М-мы всё.

— Третий пусть лежит.

Клещ, крепивший груз, поднял голову.

— Как — лежит? Он же там!

— Там и полежит. — Я кивнул Ворону на вёсла. — Все яйца в одну лодку не кладут. Омут его полтора месяца стерёг — постережёт ещё. Понадобится — приплывём.

Волк поглядел на меня поверх сундука.

— Хозяйственный ты, Кормчий. Как моя покойная бабка. Та тоже кубышку в трёх местах держала.

— Умная была бабка.

— Умная. Деда пережила.

Пошли вверх вдоль камыша. Гнус на корме вполголоса уже рассказывал Ворону, какая на Холопьем торгу ярмарка и какие там ряды, — и выходило у него так, будто он там лавку держал.

К Третьякову двору подошли в серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. Сундуки затаскивали всем скопом, по одному, и молодой часовой у ворот глядел на это, открыв рот, пока Волк не посоветовал закрыть — ворона влетит.

Я зашёл во двор последним и постоял, слушая, как в подклете глухо стукнуло дерево о землю.

Сегодня — суд. Площадь, народ, Глеб перед городом, который он жёг. Потом пир, который Устье заслужило, как никто. А после пира — работа.

Река у меня теперь длинная, до самой Вологи. И серебра на неё хватит.