Корма последнего брандера растворилась в темноте, и Волк сосчитал про себя.

Он умел ждать. Вся его жизнь после отцова двора была наукой ждать: в засадах, в сенях перед чужими дверьми, в ночных секретах на порубежье. Сейчас он ждал, пока Кормчий отойдёт настолько, чтобы не услышать команду. Незачем человеку перед смертным делом орать через воду и ругаться. Пусть идёт спокойно.

Досчитав, Волк повернулся.

— Паруса ставь.

На «Нави» стало тихо. Потом у потеси заворочалось, закряхтело, и Щукарь вырос из темноты, как леший из-под коряги.

— Чего — паруса?

— Того. Ставь. Идём следом.

— Следом⁈ — Дед задохнулся. — Ты, боярская твоя душа, белены объелся? Кормчий что велел? Стоять ниже пожара и ждать! Ждать, покуда займётся! А ты…

— Дед.

— … а ты его лодью в самое пекло! Под стрелы! Я эту лодью строил, я её…

— Дед, — сказал Волк, и Щукарь осёкся, потому что таким голосом Волк говорил редко и всегда по делу. — Теперь слушай меня. Смола холодная. Ей разгореться надо, ты сам это знаешь лучше всех — ты её сам по бортам разливал. Она будет коптить, дымить и разгораться, и всё это время лодьи будут стоять, воткнувшись в их борта. А теперь скажи мне, старый, что сделают Глебовы мужики, когда увидят, что в них воткнулись четыре дымящих струга?

Щукарь молчал.

— Багры возьмут, — сказал Волк. — Багры, жерди, вёсла. Упрутся и оттолкнут. И поплывут наши костры вдоль плотины, никого не подпалив, и сгорят посреди реки, красиво и без толку. А Кормчий с парнями будет глядеть на это из воды. — Он наклонился к деду. — Вся затея висит на полусотне вздохов, покуда смола не взялась. И эти полсотни вздохов кто-то должен не подпускать врагов к кострам. Кто, дед? «Разящий» с пушками? Он по настилу бить не может, пока в воде наши головы плавают, — ядро дура, ей всё равно, кого рвать. А болту не всё равно. Болт умный.

— Так чего ж ты Кормчему это не сказал⁈ — взвился Щукарь. — На совете чего молчал⁈

— А он бы запретил.

Дед открыл рот. Закрыл. В темноте было слышно, как он скребёт бороду.

— Запретил бы, — согласился он наконец. — Он бы тебя с лодьёй рисковать не пустил… — И вдруг ткнул в Волка сухим пальцем: — А ты, стало быть, наперёд всё решил. Ещё на совете. Сидел, поддакивал, а сам уже паруса считал. Ох и зверюга ты, боярин.

— Какой есть. Паруса, дед. Время уходит.

Щукарь ещё секунду глядел на него снизу вверх. Потом развернулся и зашипел в темноту так, что услышала вся палуба:

— Чего разлеглись, сомы! Кормовой пошёл! Бык пошёл! Кочет, упряжь разбери, руки твои корявые! Тихо работать, без звона — услышу стук, весло об башку изломаю!

Палуба ожила. Забегали тени, заскрипели блоки, и над головой с мягким хлопком развернулось первое полотнище. Ветер взял его сразу.

Волк перешёл к борту и негромко позвал через воду:

— Ворон.

— Тут, — отозвалось со струга.

— Держишься за мной, только отстанешь на полсотни саженей. Твоё дело — головы в воде. Всех, кого увидишь, тащить к себе. В драку не лезть.

— Понял.

— Клещ!

— Слушаю! — донеслось с «Разящего».

— Малый ход. На семьдесят саженей подойдешь, а ближе не надо. Как пожар займётся в полную силу и мы отвалим — начинаете работать по всем крупным целям. До того — стоять.

— А ты куда⁈ Кормчий велел…

— Кормчий велел мне остаться за старшего, — сказал Волк. — Вот я и старшу́ю. Исполнять.

С «Разящего» помолчали. Потом Клещ выругался с завистью и стало слышно, как он вполголоса раздаёт команды гребцам.

«Навь» набирала ход. Второй парус лёг в ветер, за ним третий, и лодья пошла, рассекая воду. Вода зашелестела вдоль бортов. Щукарь стоял на потеси, вцепившись в правило, и ворчал себе в бороду — Волк разбирал через слово: «…своевольник… под суд… а лодью-то, лодью побьют…»

Волк встал рядом с ним на корме.

— Дед. А чего ты согласился-то так быстро? Я думал, ты орать до самого мыса будешь.

Щукарь покосился на него.

— А того, — сказал он, — что про смолу ты всё верно сказал. Смола — она правда холодная.

— И всё?

— И всё.

Помолчали. Ветер гудел в снастях, темнота неслась навстречу, и за мысом уже дрожало на облаках жёлтое зарево чужого лагеря.

— А ежели не всё, — сказал вдруг Щукарь, глядя прямо перед собой, — то там, в воде, четыре наших дурня плавать будут. И один из них такой, что без него вся эта река назавтра осиротеет. И искать его «после», как он велел, — это не искать, это тело ловить. Так что ты, боярин, хоть и зверюга, а зверюга правильная. Ставь своих стрелков по бортам. Подходим.

Волк усмехнулся в темноте и пошёл на нос — поднимать самострелы.

* * *

Мыс срезался влево, и «Навь» вылетела на открытую воду.

— Лешему в дышло… — выдохнул Брага рядом.

Вражьи костры начинались от мыса и уходили вниз по реке — Волк повёл глазами вдоль огней и края им не нашёл. У воды на отмели рядами лежали плоты, а на плотах лестницы. Поперёк реки стояла стена из стругов, борт к борту, с настилом поверху. За стеной высились три большие лодьи. Над самой высокой висел красный прапор с птицей. Над соседней — белый, с чёрным вепрем. Ещё дальше каменный мыс, и на нём город.

На «Нави» стало тихо. Только вода шелестела вдоль бортов да Щукарь на корме длинно, с чувством выругался.

— Волк… — новичок слева сглотнул. — Это сколько ж их там?

Волк прикидывал по кострам. Костёр — десяток ртов. Он дошёл до трех десятков костров и бросил, потому что дальше огни сливались в сплошное зарево.

Гребец на Яру сказал южному торгашу, что вильцев полторы сотни. Дурень. Полторы сотни — это то, что он видел. Вепрь пустил через свою межу далеко не одну ватагу.

И тогда Волк понял замысел целиком.

Город с земли не взять, потому что он стоит на мысу. К воротам ведёт одна горловина меж склонов, где десяток защитников положит сотню. А со стороны реки стена у порта низкая и длинная — да только под ней сухого берега три шага. К этой стене можно подойти лишь по воде, широким фронтом.

Вот князь и построил себе сушу. Плотина — его берег. На ней он выстроит вильцев валом, положит лестницы на плоты — и одним броском накроет портовую стену по всей длине. Орда полезет первой, город будет рубить её и захлёбываться, а Глебова гридь войдёт следом, свежая.

Всё князь рассчитал. Только спину не прикрыл. Плотина глядела на город, а снизу, с реки, её не сторожил никто. Снизу врагов у князя не было.

До нынешнего утра.

— Волк, — тихо сказал Лыко. — Ты смотри их сколько…

— Вижу, сколько. — Волк оскалился в темноту. — А теперь погляди, чего у них нет. Дозора снизу нет. Вся эта сила спит и глядит на город. Четыре наших костра уже идут ей в спину.

— Волк! — крикнул Брага рядом. — Гляди, наши!

Волк поглядел.

Четыре брандера шли к плотине веером, под парусами, разогнавшись так, что за кормой у каждого стоял ус белой пены. До плотины им оставалось саженей сто. Над ними уже висели стрелы — с настила били вразнобой, но часто. На каждом струге чернела у правила одинокая фигура.

Ближняя фигура, на струге Рыжего, вдруг обернулась.

И следом обернулся Кормчий.

Секунду он смотрел, а потом ударил кулаком по воздуху и заорал. Слов за ветром не было слышно, но по кулаку, по развороту плеч, по тому, как дёргается голова, читается всё до последнего словечка.

На носу «Нави» заржали.

— Ох, ругается!..

— Это он тебя, Волк, поносит!

— Не, мужики, гляди — грозится! Кулаком-то!

— Кулаком — это ладно. Вот приплывём, он тебе растолкует, кто на реке главный!

— Цыть! — рявкнул Волк, но сам уже скалился, во всю пасть, зло и весело. — Работать! Он пущай ругается — ему сейчас в воду сигать, вот пусть злее сигает!

Ярик на своём костре махнул рукой в последний раз — плюнул, надо думать, — и отвернулся к правилу. Дела у него были поважнее.

А у Волка по жилам уже шёл чистый, звонкий, ледяной восторг, от которого мир делался медленным и прозрачным. Он видел каждую стрелу, начавшую постукивать по воде вокруг «Нави». Ветер в парусах чувствовал всей кожей. Своих за спиной чуял, как чуют собственную руку. Это было единственное на свете место, где всё было его — всё, за что его гнали в другой жизни, — становилось правильным.

Удивительно как оно обернулось. Ведь резать же его хотел.

Он помнил ту иву и все то, что произошло после. Как Ярик выгородил Атамана, а потом этот нахал поднял глаза, и в глазах этих было спокойное, холодное дно, какого Волк не видал ни у воевод, ни у палачей, ни у самого себя в тёмной воде. Зверь почуял зверя. Только тот зверь был опаснее.

Люди это тоже чуяли. Волк замечал как здоровые мужики, что не боятся ни ножа, ни воды, начинают говорить тише, когда Ярик просто проходит мимо. Как обережные знаки тайком сотворяют, когда он не видит. Одни дети к нему тянулись без оглядки, да ближники вроде Беса. Дети и ближники — у них нюх другой.

А Ярик не видел. Шёл себе и не видел. И в этом, пожалуй, было самое жуткое.

Волк перевёл взгляд на плотину. Над лесом мачт болтался белый прапор, и кабанья морда на нём то сворачивалась, то расправлялась на ветру.

От этой морды у него свело скулы.

Отцова межа лежала бок о бок с Вепревой. Они грызлись за броды и покосы, а выходили вильцы из леса, и грызня кончалась, потому что бились с ними плечом к плечу, ведь позади спала земля, которой знать не положено, чем за её сон плачено. Отец держал свой край много лет. Он и сейчас его держит и не знает что творится.

Сидит на своей меже, глядит в лес, ждёт врага, а враг прошёл у него за спиной и провёл их сосед. Тот, с кем отец стоял плечо в плечо на бродах. Вепрь знал, где отцова стража сидит, — сам же с ним те засеки ставил. Потому и прошли чисто.

Спи, батюшка. Стереги свой лес. А с соседом твоим я сам поговорю — от твоего имени, хоть ты о том и не узнаешь.

Вспомнился двор. Осенняя грязь. Отец на крыльце делит нажитое: старшему вотчина, среднему мельница.

А тебе, волчонок, земли не будет — тебе землю дать, ты братьев съешь. Конь вот тебе, топор и вон порог.

Братья не обернулись. Ни один.

Волк знал, что отец давно уже разглядел в нём зверя. Одного не сумел — цепи по зверю не нашёл. Выгнал из дому, вот и вся наука.

Зато к его зверю управу другой нашёл и в дело поставил. Зверь зверя издали чует.

Смотри, батюшка. С вышки твоей не видать, а ты всё одно смотри.

Твой волчонок сейчас переломит хребет княжьему войску.

Стрела чиркнула по борту у самой руки. Вторая впилась в мачту.

— Щиты поднять! — Волк вскинул самострел. — Стрелки — по местам! Бить по моему слову!

«Навь» неслась в железный дождь, и впереди, в тридцати саженях от вражьей стены, четыре плавучих костра уже дымили. С настила на них орали. К бортам плотины уже тащили багры.

Волк повёл самострелом, выбирая первого.

Первым в плотину воткнулся брандер Кормчего, с хрустом, который Волк услышал через всю воду. Он смял носом чужой борт и встал, глубоко засев в проломе. Следом ударил Бесов, левее. Потом Рыжего, в правую четверть. Гнусов дошёл последним и ткнулся у самого края, возле плотов с лестницами.

Четыре дымных столба поднялись над плотиной. Смола коптила чёрным, огонь полз по настилам брандеров лениво, как спросонья.

— Толкают! — заорал Брага. — Волк, толкают уже!

К борту напротив Кормчего брандера сбегались люди с баграми, с жердями, с вёслами. Передние упёрлись в дымящий нос, и Волк увидел, как брандер подался. На пол-локтя, но подался.

— Щукарь! Клади вдоль! Двадцать саженей!

— Не учи! — рявкнуло с кормы. — Вожжи левые трави! Шверт — в воду! Пошёл, пошёл, соколики-и!

«Навь» легла на борт и покатилась вдоль плотины. Стрелки стояли у борта в два ряда, самострелы упёрты в планширь, и Волк повёл рукой, выбирая где гуще всего.

— По тем кто с баграми! — Он бросил руку вниз. — Бей!

Два десятка болтов ушли.

По толпе у борта будто провели невидимой косой. Передние, что упирались в брандер, повалились друг на друга — кого швырнуло в воду, кто осел на настил. Багры посыпались из рук, гремя по доскам.

— А-ха! — взвыл Брага. — Легли! Все легли, гляди!

— Заряжай! Не глазеть — заряжай!

Стрелки уперлись, вставив ноги в стремена. И тут же над бортом взвизгнуло — стрела с треском вошла в щит над головой Волка.

Проснулись.

С настила били уже десятка три луков. Гребца на второй лавке достало в предплечье — он взвыл и выпустил весло. Второй пригнулся вовремя, и ему сорвало шапку.

— Щиты! Головы! — Волк присел за планширь. — Щукарь, уводи!

— Вожжи перекинь! Табань правым! — Дед орал с кормы, не пригибаясь вовсе, будто стрелы были дождём. — Шверт подымай! Живо, сомы дохлые, живо!

«Навь» вильнула прочь от плотины, из-под стрел, разворачиваясь через нос. Лодья слушалась старика, будто вожжи были у неё в зубах. Она покатилась, легла на другой борт, и стрелы пошли сзади, вслед.

— Кру-угом пойдём! — Щукарь уже перекладывал потесь. — К рыжему дурню правим. Там тоже возятся!

Волк поглядел. У брандера Рыжего толпились с жердями — трое упёрлись, четвёртый бежал вдоль борта с багром. Дым над брандером стоял уже гуще.

Занимается. Медленно, сволочь, но занимается.

— К нему! Стрелки — правый борт! Готовьсь!

«Навь» описала дугу и пошла на второй заход. Ветер сам вкатывал её вдоль плотины, Щукарь только подправлял, и Волк мельком успел оценить, как дед работает.

— Двадцать пять саженей! Пятнадцать!

— Бей!

Второй залп смёл и этих. Четвёртый, что бежал с багром, добежать не успел — болт взял его в бок и снёс с настила в воду. На плотине заорали, и Волк увидел, как от края побежали назад, вглубь, бросая багры.

— Не любят! — ржал Брага. — Не любят болты, служилые!

— Тебе бы понравилось. Заряжай.

Третий заход шёл мимо лодьи Беса — там уже никто не толкался, потому что горело всерьёз, и от жара чужие сами пятились по настилу. Четвёртый, Гнусов, у плотов, дымил чёрной свечой, и возле него метались с вёдрами.

Вёдрами. Смолу. Волк оскалился.

Стрела чиркнула по шелому, дёрнув голову. Он мотнул башкой и присел ниже. Лучники пристрелялись, били теперь слитно. Над «Навью» стоял непрерывный стук, щиты вдоль борта щетинились древками. Долго так кружить не выйдет.

Долго и не надо. Ещё десяток вздохов, другой…

— ВОЛК! — послышался крик с носа. — В воде! В воде головы, гляди! Наши плывут!

Волк перекинулся к борту.

Две — нет, три, — тёмные точки виднелись в тридцати саженях ниже пожара. Плыли вразмашку, наискось течению, прочь от плотины. Одна голова встала на месте, крутнулась — искала остальных.

Эта, которая искала, и была Кормчим. Волк узнал бы его в любой воде.

— Щукарь! К пловцам! Забирай ниже!

— Вижу-у! — Дед налёг на потесь. — Вожжи правые добери! Шверт левый в воду! Помалу, помалу, не подрежь их, дурни!

«Навь» покатилась вниз, срезая пловцам дорогу. Стрелы шли следом — с плотины били вдогон, и вода вокруг голов вскипала белыми стежками.

— Стрелки! — Волк вскинул руку. — По лучникам! Не подпускать близко! Бей!

Залп хлестнул по настилу, и стежки вокруг пловцов поредели. Стрелки работали злым ладом: нога в стремя, крюк за тетиву, разогнулся, болт и выстрел. Волк, бросив свой самострел, сдёрнул с крюков багор.

Первая рыжая голова подошла к борту.

— Хватайся!

Рыжий взялся за багор одной лапой — вторая прижимала что-то к груди, — и Волк с Брагой вздёрнули его через планширь. Рыжий свалился на настил и разжал кулак: на ладони, на порванном гайтане, лежал медный крестик.

— Не потерял, — просипел он. — Тимохе отдать…

— После отдашь! — Волк уже вёл багром вторую голову. — Хватайся, зараза!

Бес взлетел по багру сам, как по лестнице, — мокрый, скалящийся, с рассечённой бровью.

— А я говорил — роскошь! — Он рухнул рядом с Рыжим и заржал, стуча зубами. — С ветерком, с песней! Не то что под Городцом, брат!.. А Гнуса взяли? Гнус где⁈

— Ворон берёт! — крикнули с кормы. — Вон, у струга своего тащат!

Третьим был Кормчий.

Он подошёл к борту злыми ровными гребками, и за багор взялся так, что древко хрустнуло. Волк потянул — и через борт перевалилось мокрое, чёрное от копоти, с ожжённой левой скулой и глазами, от которых Брага рядом попятился.

Водяной, подумал Волк. Чистый водяной, только что из омута. Такому в глаза глянешь — и сети сам бросишь.

Кормчий встал на настиле, качнулся, нашёл взглядом Волка.

Волк приготовился.

— Ты… — Голос у Ярика был сорванный. — Приказ был — стоять ниже.

— Был.

— Ладно. — Ярик утёр рот и оскалился. — Спорить после будем. Живы — и ладно.

И тут за их спинами взялась смола.

Она взялась на всех четырёх разом, будто сговорившись. Рёв прошёл над водой. Жар докатился до «Нави». Огонь прыгнул с брандеров на чужие борта, побежал по смолёным канатам, взял настил, лизнул ближний парус — и парус вспыхнул весь, от шкаторины до шкаторины, осветив плотину до последней доски.

На плотине закричали.

— Красиво горит, — сказал Бес с настила. Он так и сидел в луже, привалившись к борту, и глядел на дело рук своих. — Ох, красиво…

— ЩУКАРЬ! — Кормчий уже стоял у мачты, и сорванный голос его перекрыл рёв пожара. — ОТВАЛИВАЙ! Право на борт, уводи к стрежню! Дорогу «Разящему» дай!

— Пошла, родимая! Вожжи трави!

«Навь» покатилась прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки, и за её кормой открылась чистая вода — а на воде уже ждал «Разящий».

Плотина горела во всю ширину. Канаты лопались с звоном, струги расползались, волоча за собой огонь, а с настила сыпались в воду люди.

Кормчий поднял голову. В глазах его стояло пламя.

— ХВОЩ! — заорал он в темноту. — БЕЙ!!!