Мы встали в суводи за предпоследним поворотом.

Тихая вода у левого берега шла обратным ходом, лениво поворачивая нас кормой вниз, и ветлы свисали над самой палубой, так что «Разящий» стоял в них, как в шалаше. «Навь» пряталась чуть выше, у ивняка. Струг Гнуса ткнулся носом в песок. А позади, у самого берега, стояли на привязи четыре битых струга со смолой.

Уже стемнело. За поворотом, версты за полторы, небо над лесом чуть светилось. То не заря была, заря на другой стороне. Костры. Много костров.

— Ох, много огня, — сказал кто-то на носу. — Гляди, братцы, как небо-то жёлтое.

— Тише ты.

Ватага говорила вполголоса. Гребцы сидели на лавках и не расходились. Кто-то жевал сухарь, кто-то чинил ремень, а больше просто сидели и глядели туда, за мыс.

Мал сидел у зарядного ларя, обхватив колени. Он подобрал где-то на Яру чужой шелом не по размеру, надевал его весь вечер и снимал.

— Дядь Луня, — сказал он. — А правда, что у князя пять сотен?

— А тебе не всё одно? — Луня перекладывал картузы и считал их в третий раз. — Пять сотен, шесть. Их считать — только зря пальцы гнуть.

— Так ведь много…

— Много. — Луня подумал. — А в Прорве, мужики говорят, сомы были, так тех вообще двадцать восемь штук вытащили, и ничего.

— Сомы не с луками.

— И то верно.

Хвощ сидел на своей колоде, свесив култышки, и точил нож, чтоб руки занять. Кутырь пристроился рядом.

— Слышь, Хвощ. А ежели у них там струги в три ряда…

— Значит, в три ряда и будут гореть.

— Я к тому, что нам-то…

— Кутырь. — Хвощ поднял голову. — Ты вот скажи: у тебя клин на сколько ходит?

— На четыре пальца.

— А у меня на три с половиной. Вот об этом и думай, а не про ряды. Про ряды Кормчий думает, ему платят.

— Кому платят? — влез Бес из темноты. — Хвощ, ты видал, чтоб Кормчему кто-то платил?

— Ему река платит, — сказал Хвощ. — А ты не встревай.

Гнус вернулся посреди ночи.

Он ушёл сначало водой потом берегом, по кустам, с двумя своими, ну а я всё это время держал ладонь на потеси, потому что через воду мне было слышно и его челнок, и то, что делалось выше по реке.

Челнок ткнулся в борт. Гнус перевалился через планширь, и я увидел его лицо в свете единственного факела, прикрытого рогожей.

Он был бледный и злой.

— Ну, — сказал я.

— Дай напиться сперва.

Бес сунул ему ковш. Гнус выпил, вытер рот, сел на ларь и минуту молчал, глядя в палубу. Вокруг собирались — тихо, без толкотни, но собирались все: Волк перебрался с «Нави», Клещ отложил ремень, Хвощ подтянулся на руках, чтобы видеть.

— Значит, так, — сказал Гнус. — Я на мысу лежал, у самой воды. Считал.

— Считай вслух.

— Порт заперт. — Он поднял глаза. — Наглухо, Ярик. Они реку загородили. Струги в два ряда поперёк, где узко — в три. Борт к борту, канатами повязаны, доски промеж бортов настелены — ходят по ним, как по мостовой. Плотина настоящая.

Кто-то сзади присвистнул.

— Сколько бортов?

— Я до сорока досчитал и сбился, потому что там за поворотом ещё стоят, в затоне. Больших лодей — три. Одна здоровая, я таких не видал: борт как у нашей «Нави», только выше, и на носу помост дощатый. — Гнус помолчал. — На той лодье прапор. Красный, с птицей.

— Глеб, — сказал Волк.

— Он самый. И вторая рядом — с кабаном на белом.

— Вепрь. — Волк сказал это спокойно, но я услышал, как у него скрипнули зубы. — Оба. Оба тут.

— Дальше давай.

— Дальше хуже. — Гнус потёр лицо ладонями. — Лестницы, Кормчий. Их с бортов сгружают на плоты и вяжут вязками, я насчитал десятка два и бросил. Плоты стоят у самого берега — под стеной, где мель. Их на воду выведут и по ним пойдут. А по берегу — костры. От воды и до леса, версты на полторы, всё в кострах. И вильцы там.

— Видал их?

— Видал. — Гнус поглядел на свои руки. — У них костры отдельно, в стороне от прочих, ближе к лесу. Я подполз, сколько мог. Они там… — Он запнулся. — Они там пляшут, Кормчий. Не пляшут даже, а ходят кругом и поют. Тихо так поют, себе под нос, и ходят. А в середине круга столб врыт, и на столбе…

— Не надо, — сказал Волк.

— Ну и ладно. Не надо так не надо. — Гнус сплюнул за борт. — Только я вам, братцы, вот что скажу. Я и князевых видал, и наёмных, и всяких. А от этих у меня спина мокрая была, покуда полз. Они не как люди. Они как… не знаю.

Стало тихо. Кто-то из молодых сдавленно кашлянул.

— Город? — спросил я.

— Город заперт. Ворота на реку закрыты, на стенах народ стоит, факелы жгут. Посад за стеной горит — не весь, но горит, я зарево видал за городом. Стало быть, вильцы уже там гуляют. — Гнус поднял голову. — А главное вот что, Кормчий. Они, вроде как, удара-то и не ждут. Я так думаю — с рассветом пойдут. Или с другим рассветом, но не позже.

Вот и всё. Вот и весь наш запас времени.

— В лоб туда сунуться — это как? — спросил Клещ, ни к кому не обращаясь.

— Это никак, — сказал Гнус. — Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.

— Пушки…

— Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.

По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.

Из темноты подал голос кто-то из новых:

— Кормчий… а может…

— Договаривай, — сказал я.

— Может, оно того… — Голос сел. — Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.

Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.

— Как звать?

— Первушей, Кормчий…

— Так вот, Первуша. — Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. — Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём — они возьмут город. Возьмут город — вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим — Хлынов. Там бабы наши и дети. — Я помолчал. — Отходить некуда.

Первуша молчал.

— И назад мы не пойдём ещё по одной причине, — сказал я. — Потому что у меня всё заготовлено.

Вот тут они и подняли головы.

А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:

— Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!

— Дед, ты куда? — спросил Бес.

— Куда, куда! — Щукарь уже лез через борт, к своим. — Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! — Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: — Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.

— Чую, дед.

— То-то же, что чуешь. — И он полез в темноту, ворча уже себе: — Знал я, знал… вот же окаянный человек…

Волк поглядел ему вслед, потом на меня.

— Смола, — сказал он медленно. — Паруса. Ветер снизу.

— Садись, — сказал я. — Все садитесь. Объясню.

Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.

— Гнус говорит: плотина, — начал я. — Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.

— Вот и я про то, — вставил Клещ мрачно.

— А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?

Клещ подумал.

— Стена, — сказал он.

— Дрова, — сказал Хвощ.

Он сказал это тихо, себе под нос, и все обернулись к нему. Хвощ сидел и глядел на меня, и в глазах у него уже стояло понимание. Старый лучник всё понял ещё когда Щукарь ушёл.

— Дрова, — повторил я. — Хвощ верно сказал. Они сами себя связали в поленницу, и облили её смолой. Осталось поднести огня.

По палубе прошёл шорох.

— Четыре струга, — сказал я. — В каждом бочки со смолой, пакля и сухой хворост. Щукарь сейчас их подготовит.

— Погоди, Кормчий, — Клещ подался вперёд. — Ветер-то куда дует?

— Снизу вверх. То есть — прямо на них.

Стало очень тихо.

— Так они ж… — Бес привстал. — Так они ж все разом займутся! Они ж связанные!

— В том и дело, что связанные. — Волк оторвался от мачты. — Канаты рубить надо, а покуда рубишь, второй ряд уже горит. А коли обрежут, так их течением на своих же и понесёт.

— Понесёт, — согласился я. — И вот тут начинается ваша работа. Хвощ, Кутырь, слушайте внимательно, это к вам.

Оба подобрались.

— Пожар их с места сгонит. Кто успеет обрубить канаты и выгрести — тот пойдёт врассыпную. И тут выходим мы. — Я поглядел на них обоих. — «Разящий» и «Навь» встают ниже пожара, поперёк реки. Всё, что вылезет из огня, — ваше. Бить в упор, работать без остановки, как вдоль колонны шли. Только на этот раз они будут гореть, дымить и орать, а мы стоять на чистой воде.

Хвощ медленно провёл ладонью по стволу.

— Сколько зелья брать, Кормчий?

— Всё. Весь запас на палубу. Картечь — отдельно, стаканы под рукой: по горелым в упор картечью, а не ядром.

— Понял. — Хвощ обернулся к своим, и голос у него стал деловой. — Прон! Кувалда! Окунь! Слыхали? Ларь наверх, картузы пересчитать, стаканы к обоим стволам. Луня, письмо своё тащи, будешь считать, чего осталось. Кутырь, у тебя банник разлохматился, я видал — перевяжи нынче же.

— Перевяжу.

— И клин пересмотри. Ты его на четыре пальца ставишь, а он у тебя ходит, я замечал.

— Хвощ, отстань от клина.

— Я отстану, а он тебе уйдёт в самый нужный миг, и будешь ты, как под Яром, воду пугать.

Кутырь набычился, но смолчал. По палубе прошёл смешок, и напряжение немного отпустило — самую малость, ровно настолько, чтобы люди начали дышать.

— Дальше, — сказал я. — Волк.

— Слушаю.

— Ты остаёшься за старшего на обоих кораблях. «Разящий» и «Навь» — на тебе. Клещ на потеси.

Волк выпрямился.

— Погоди-ка. Как это — я за старшего? А ты где будешь?

— А я поведу первый брандер.

Вот теперь на палубе стало по-настоящему тихо.

— Ты? — сказал Волк.

— Я.

— Кормчий, ты в своём уме? — Он шагнул ко мне. — Ты голова всему делу. Ты один эту реку читаешь, ты один эти пушки в дело поставил. И ты хочешь сесть на плавучую поленницу и поехать на ней в самое пекло?

— Хочу.

— А ежели тебя стрелой снимут? Или парус не так возьмёт, или…

— Волк. — Я поднял ладонь, и он замолчал. — Слушай, что скажу, и не спорь. Брандер надо не пустить по течению — его надо ПРИВЕСТИ. В то самое место, где связка гуще всего и где ветер понесёт огонь дальше, на вторые ряды. Пустишь наугад — он ткнётся в крайний борт, они его баграми оттолкнут и обрубят канат. Всё будет зря. — Я поглядел ему в глаза. — Кто на этой реке проведёт тяжёлую посудину под парусом, в темноте, точно туда, куда надо? Ты? Клещ?

Волк молчал.

— То-то же. Первый веду я. За мной пойдут трое, по моему следу. Я задам линию.

Он ещё постоял, потом отвернулся и зло выругался. Спорить больше не стал — потому что крыть было нечем, и мы оба это знали.

— Трое, — сказал я. — Кто?

— Я, — сказал Бес.

Он сказал это раньше, чем я договорил.

— Я, — сказал Рыжий.

— Ну а я само собой, — сказал Гнус и развёл руками так, будто извинялся. — Куда ж вы без меня, братцы. Кто вам дорогу-то покажет, я ж один там был.

Я поглядел на них. Три рожи — Бесова, скалящаяся, Рыжего, спокойная, и Гнусова, помятая от бессонной ночи.

— Вы понимаете, что это такое?

— А то, — сказал Бес. — Мы флот Изяслава под Городцом жгли. На плотиках, если помнишь, руками гребли, задницу в воде мочили. А тут — целый струг, парус, и с ветром. Роскошь.

— Роскошь, — согласился Рыжий.

— Вот и я говорю: не пойдёт никто вместо нас. — Гнус зевнул. — Не по чину.

Спорить я не стал. С такими не спорят.

— Ворон!

— Тут я. — Ворон поднялся с лавки.

— Струг Гнусов — твой. Пойдёшь при «Нави», делай, что Волк скажет.

— Понял, Кормчий.

— Теперь про то, как оно будет. — Я присел на ларь, чтоб видели лицо. — Пойдём в предрассветной темноте, когда ветер задует ровно. Гребцы разгоняют брандер по тихой воде и ведут до мыса. За мысом поднимаем парус, и с этого места они мне не нужны — они прыгают за борт и плывут к берегу или на наши корабли. Дальше идём одни, вчетвером, каждый на своём. Перед кораблями расходимся веером. Правило вяжем верёвкой, чтоб держало курс, дорожку из зелья поджигаем — и в воду.

— А ежели не успеешь спрыгнуть? — тихо спросил Мал из темноты.

— Значит, не успею, — сказал я. — Но я успею.

Волк снова открыл рот.

— И последнее, — сказал я, не давая ему начать. — Как только огонь возьмётся — вы бьёте. Не ждёте нас, не ищете в воде, не спускаете лодку. Стоите поперёк реки и работаете по всем, кто пойдёт. Нас подберут после. Понял, Волк?

Он глядел на меня долго.

— Понял, — сказал он наконец. — Дурак ты, Кормчий.

— Записываю, — сказал Гнус. — Волк Кормчего дураком назвал. Луня, ты слыхал?

— Слыхал, — отозвался Луня. — Первый раз за поход.

— Второй, — сказал Волк. — Первый был утром.

И на палубе засмеялись — негромко, но засмеялись, и это было хорошо, потому что смеются перед делом только те, кто уже решил идти.

А из темноты, от берега, уже неслось Щукарёво ворчание.

* * *

Мужики стояли поодаль, у самых ветел, и всё слышали.

Их было семьдесят с лишком — те, что взяли серебро на Яру и два дня тащили за нами эти четыре гроба. Гребли они, надо сказать, честно. За два дня ни одной жалобы. Медведь на переднем струге поставил счёт гребка и держал его сам. А теперь они стояли и глядели на нас, потому что до них дошло то, что мы планируем сделать.

Я пошёл к ним. Волк дёрнулся было следом, но я мотнул головой, и он остался.

— Медведь.

— Тут я, батюшка. — Здоровяк выступил вперёд. — Слышали, о чём говорили?

— Слыхали. — Он помолчал. — Струги наши, стало быть, гореть будут.

— Будут.

— С людьми?

Кто-то сзади охнул. Толпа колыхнулась.

— Вот об этом и говорим, — сказал я. — Слушайте все, и слушайте внимательно.

Они подались ближе.

— Уговор наш был: дотащить струги. Работа выполнена и серебро у вас в кошелях. Никто у вас его не отберёт, хоть вы сейчас разойдитесь все до одного.

— А чего надо-то? — осторожно спросили из темноты.

— Надо разогнать струги по тихой воде и довести до мыса. Всё. За мысом мы поднимаем парус, и с этой минуты вы мне не нужны — прыгаете за борт и плывёте к нам на корабли или к левому берегу. Там мелко и до вас никому дела не будет. Дальше на стругах идём мы вчетвером.

Молчание.

— Огонь — потом? — уточнил Медведь.

— Огонь потом. Пока вы на борту, ни щепки не горит. Я вам не мясник, чтоб живых людей на костёр сажать.

— А ежели по нам стрелять начнут?

— За мысом может и начнут, — сказал я честно. — До мыса не достанут, темно и далеко. За мысом вы будете в воде, а в воде по человеку стрелять — только зря стрелы мочить, им не до вас станет.

Они зашептались, запереговаривались.

— Батюшка. — подал голос Тощий, лет сорока, с раздавленным носом. — А коли я плавать не умею?

— Тогда не ходи. Скажи сейчас — и ступай с богом, я слово держу.

— Так серебро-то…

— Серебро твоё. Ты его отработал. Два дня грёб.

Он поглядел на меня недоверчиво, потом на своих и опустил глаза.

— Тогда я… это… пойду я, батюшка. Не серчай. У меня баба и трое.

— Иди.

Он пошёл. За ним потянулись сперва двое, потом ещё трое, потом сразу шестеро, и толпа начала редеть. Уходили молча, не глядя на остающихся, и лезли через кусты к дороге. Кто-то на ходу сунул руку за пазуху — проверить, там ли кошель.

В итоге ушло десятка два с лишком.

А потом уходить перестали.

Осталось человек пятьдесят. Стояли, переминались, и никто больше не шёл к кустам.

— Ну, — сказал я. — Кто остался — тому объясняю ещё раз. Дело опасное для нас четверых, кто у правила останется, но и вам достанется страху. Кто передумал — уходи сейчас, потом уже нельзя будет.

— Да чего уж, — сказал Медведь. — Догребём, батюшка. Плавать умеем, мы речные.

— Почему остались?

Он подумал. Почесал обгорелую бороду.

— А по-разному, батюшка. Вон Кривой — у него в Устье сестра замужем. Вон те двое сами устьевские, у них там дворы. Мне-то что — я с низовьев. — Он помолчал. — Только я тебе так скажу. Я, батюшка, восемь лет на Глебовых стругах грёб, ещё до того, как он князем сел. Он мне за восемь лет ни куны сверх положенного не дал. А ты мне серебро вперёд отсыпал и отпустить обещал. Вот и вся моя причина.

— Складно.

— Чего складного. — Он повёл плечом. — Дай нам дело, батюшка, а то стоим тут, лясы точим.

— Медведь, ты идёшь со мной, на первом. Остальных раскидай сам, ты их знаешь.

— Раскидаю.

— И вот ещё что. — Я обернулся ко всем. — Как прыгнете в воду — плывите к левому берегу и не оглядывайтесь. Что бы вы за спиной ни услышали. Там будет громко.

— А ты, батюшка? — спросил кто-то из темноты.

— А я тоже поплыву. Только позже вас.

Пошёл короткий, нервный смешок.

Медведь уже разворачивался к своим и командовал, будто всю жизнь у меня служил:

— Кривой, Сом, Опара — на второй, к рыжему которому. Тимоха, ты со мной. Да не суйся вперёд, сказано! Вёсла разобрать, ждать слова!

Я поглядел, как они разбираются по стругам, и пошёл обратно, к нашим. Волк ждал меня у борта.

— Двадцать три ушло, — сказал он. — Я считал.

— Пусть.

— Я думал, все уйдут.

— И я думал.

Волк поглядел в темноту, куда ушли мужики, потом на оставшихся, которые уже лезли на битые струги и рассаживались по лавкам.

— Знаешь, Кормчий, что чуднее всего? — сказал он. — Ты им мог просто велеть. Ты у них серебро отобрал бы, кнутом погнал — и погребли бы как миленькие, у нас самострелов на всех хватит.

— Погребли бы.

— И вышло бы то же самое.

— Не то же. — Я поглядел на струги. Медведь на первом уже усаживал своих и что-то втолковывал Тимохе, тыча пальцем в темноту. — Гнать надо тех, кто побежит. А эти не побегут.

Из темноты, от стругов донеслось сиплое ворчание. Щукарь дошёл до последней мачты.

— Куда ты его тычешь, дубина стоеросовая! Клин под пяту, клин! Ох, руки бы вам поотрывать… Кормчий! КОРМЧИЙ!

— Тут я.

— Иди сюда, окаянный! Показывать буду, как оно должно быть, а то ты сядешь и всё поломаешь!

— Иду, дед.

Волк усмехнулся мне вслед.

— Один человек на всей реке, который тебя дураком не считает, — сказал он. — И тот на тебя орёт.

* * *

Щукарь работал на первом брандере и был счастлив так, как бывает счастлив только он, потому что вокруг всё делают неправильно, а он один знает как.

— Куда ты её катишь, дубина? — Он навалился плечом на бочку, отпихивая мужика. — К борту её, к борту! Не в кучу! Вот заладили — в кучу, в кучу… Ты что, костёр на берегу палишь?

— Дак, дед, оно ж…

— Оно ж! — передразнил Щукарь. — Оно ж полыхнёт посерёдке и прогорит, а борта целые останутся! А мне надо, чтоб она вся занялась разом, от носа до кормы. Разом, понял? Кати к борту.

Он ходил вдоль борта, кряхтя перелезая через бочки, и распоряжался. Смолу лили не на палубу, а по бортам изнутри, по набою, и Щукарь показывал куда: где дерево старое и сухое, где просмолённая пакля в пазах, где щели. Он знал брандер лучше, чем те, кто на нём ходил.

— Тут лей. И тут. Вот сюда особо — тут у него шов гнилой, тут само пойдёт. — Он выпрямился и вытер ладони о штаны. — Кормчий! Иди сюда, показывать буду.

Я перелез к нему.

— Гляди. Бочки я по бортам поставил, по четыре на сторону. Днища у них подрублены, я топором прошёлся. Как жаром возьмёт — лопнут разом, и смола потечёт по всему брюху. — Он ткнул пальцем. — Хворост тут, тут и на носу. Пакля по всем пазам натыкана, я её маслом пролил. Горшки с маслом на настиле, чтоб побились, когда во что упрёшься.

— А парус?

— А парус я проверил, весь. — Он задрал голову. Прямой квадратный парус на короткой мачте висел собранным, готовым. — Веревки перевязал, у двоих гнильё было — сменил на свои. Рей подтянул. Дёрнешь вот эту снасть — он упадёт сам и наберёт ветер. Тут дурак справится.

— А раз дурак справится, чего ты полночи с ними возился?

— А того. — Щукарь поглядел на меня искоса. — Того, что на этой дуре сегодня Кормчий поедет. Мне тебя вытаскивать неохота, я старый.

Он присел на корточки у кормы, и я присел рядом.

— Теперь главное. Фитили.

От кормы вдоль борта тянулись фитили, подведённые под паклю.

— Зелье сыпать не стал, — сказал Щукарь. — Сыпь его, а оно возьми да отсырей от брызг, и стой ты потом как дурак с огнивом. Фитиль надёжней. Я их три положил, вот, гляди: этот к носу, этот к серёдке, этот вниз, под настил.

— Три?

— Три. Один поджигаешь — и всё три пойдут, они у меня в один узел сведены. — Он поглядел на меня. — А ежели один потухнет — двое других сработают. Я, Кормчий, на одну верёвку никогда не вешаю.

— Сколько горит?

— От узла до пакли — вздохов пять.

— Мало.

— В самый раз. — Щукарь поднялся, держась за поясницу. — Больше нельзя, иначе они увидят, что ты горишь, и оттолкнут баграми. А пяти тебе хватит. Поджёг, распрямился, три шага к борту — и в воду. Ежели, конечно, ты не станешь любоваться, как оно занимается.

— Не стану.

— Все так говорят. — Он поглядел на реку, потом на мачту. — И последнее, Кормчий. Правило.

На правило был накинут двойной оборот верёвки, концы уходили к бортам и вязались на утки.

— Ставишь на курс, вяжешь узел вот так — и она пойдёт прямо, покуда во что-нибудь не воткнётся. Стало быть, ставить надо один раз и точно.

— Понял.

— Ни лешего ты не понял. Один раз, Кормчий. Промахнёшься на пол-локтя — она у тебя мимо всей ихней плотины пройдёт, и вся ночь моя коту под хвост.

— Не промахнусь.

Щукарь помолчал.

— Знаю, что не промахнёшься, — сказал он тише. — Оттого и злюсь.

Он перелез через борт на второй брандер — там уже ругался на кого-то Бес, — и оттуда донеслось:

— А ты чего дорожку по палубе кладёшь, ирод⁈ По борту клади! По борту, я сказал!

— Дед, да я ж…

— Я тебе покажу «я ж»!

Небо на востоке серело. Не светало ещё — просто чернота становилась серой. Ветлы над водой проступали из темноты. Ветер шёл ровно, тянул снизу вдоль реки и шевелил листья в одну сторону — вверх, к мысу.

— Задул, — сказал Щукарь со второго струга, не оборачиваясь. — Как я и говорил. До полудня продержится, а после сдохнет.

— Мне до полудня не надо.

* * *

Прощались коротко, потому что долгие проводы — плохая примета, а других примет у нас и без того хватало.

Хвощ подтянулся на руках к самому борту, когда я проходил мимо.

— Кормчий.

— Что, Хвощ.

— Ты это… — Он подбирал слова, и было видно, как ему это тяжело. — Ты, главное, прыгай раньше, чем надумаешь. Не тяни. Я на своём веку троих видал, кто тянул. Все трое хорошие люди были.

— Прыгну.

— Ну и ладно. — Он отпустил борт. — А мы тут сработаем. Ты за нас не думай, Кормчий. Ты плыви себе, а мы сработаем.

Луня сунул мне в руку сухарь и тут же смутился. Мал стоял у мачты в своём чужом шеломе и глядел во все глаза. Кувалда молча снял шапку.

Волк дошёл со мной до самого борта.

— Значит, так, — сказал он. — Как займётся — я встаю поперёк. Всё, что пойдёт — наше. Тебя ищем после.

— После.

— Я так и сказал: после. — Он помолчал. — Слышь, Кормчий. Я тебе вчера про леща говорил, помнишь? Про тот свет?

— Помню.

— Так вот, это в силе. — Он протянул руку. — Не заставляй меня тебя искать.

Я пожал. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как доска.

Потом я перелез на брандер.

Он сидел в воде тяжело и пах смолой так, что щипало в носу. Гребцы разобрали вёсла на четырёх стругах. Медведь на моей корме уже стоял у передней лавки и оглядывал своих.

Я поглядел на реку.

Она лежала передо мной серая, гладкая, ещё сонная, и ветер тянул по ней рябь снизу вверх. За мысом, версты за полторы, небо было желтее, чем везде.

Ну что, Чёрный. Вот тебе и большой платёж.

Сегодня будет много.

— Бес! Рыжий! Гнус! Идёте за мной след в след, по моей корме. Не обгонять, не отставать. За мысом — по моему свисту парус.

— Слыхали! — отозвался Бес с соседнего борта. — Голова свистнет — мы паруса, потом дорожки, потом в воду!

— И не спотыкаться! — крикнул Гнус.

— И не спотыкаться, — согласился Рыжий.

Я обернулся к Медведю.

Он стоял, положив лапу на весло, и глядел на меня спокойно, как глядят люди, которые всё для себя решили давно.

— Готовы, батюшка, — сказал он. — Говори слово.

— Навались.

Вёсла ударили по воде.

Четыре тяжёлых струга медленно вышли из тихой заводи, качнулись на течении и пошли, разгоняясь на длинный ход. За кормой остались ветлы, и «Разящий» под ними, и «Навь», и вся моя ватага, стоящая молча вдоль бортов.

Впереди был мыс.

А за мысом — флот, три больших лодьи, два князя и полторы сотни вильцев, которые всю ночь ходили кругом и пели.

Ветер дул нам в спину.