Пороховая мастерская или как её сейчас называют зельная мельница, была в очень плачевном состоянии. Она явно на положении не любимой дочери, а падчерицы.

Здание самой мельницы того и гляди начнет разваливаться, нижние венцы подгнили, кровля просто обязана начать протекать при сильных дождях которые скоро начнутся. Само водяное колесо крутится с таким скрипом, что глядя на его думаешь только об одном: интересно когда оно развалится.

Челяднин даже сменился с лица, когда мы приехали. Я на мельницы бывал дважды, осенью и в начале зимы, и поразился как она обветшала за прошедшие месяцы.

Кроме Прокши здесь работает пять человек: четверо просто выполняют механическую работу которую им поручает Прокша и пятый работаюший здесь: худощавый голубоглазый блондин лет тридцати. Держался он спокойно и уверенно. Звали его Гаврилой сыном Семеновым с Кулишей. Он тут явно за главного.

Начать я решил с выяснения сырьевого вопроса.

— Давайте-ка начнем с самого начала, покажите мне ваши запасы серы, — попросил я Гаврилу, решив что полностью в курсе дел он, а не Прокша.

— Пойдем, государь, — Гаврила развернулся и направился к сараю стоявшему немного в стороне.

Сырьевой сарай в отличии от самой мельницы был в приличном состоянии и произвел на меня хорошее впечатление своей добротностью.

Воздух внутри был густым и тяжелым, пропитанным запахами, которые сразу резанули ноздри. Пахло едкой горечью, кислятиной и старой золой.

Прямо у входа, переливаясь на солнце, лежала куча серы. — «сѣры горячей». На вид это были рыхлые глыбы и крошево призрачно-желтого цвета, словно куски застывшего солнца, принесенные из немецких земель. От них исходил тот самый кислый, удушливый дух, который щипал глаза и першил в горле. Её обязательно называют серой горячей, подчеркивая этим её главное свойство и отличие от других природных «сер», например, смолы.

Предвосхищая вопрос, Гаврила сразу же дал разъяснение.

— Тут, государь, серы горячей пудов сто. По осени из Новогорода привезли. Добрая и очень чистая.

«Сто пудов, — подумал я. — Этого хватит для производства как минимум пятнадцати тонн пороха. Для начала очень даже неплохо, несколько лет не надо пополнять её запасы».

— Хорошо, — сказал я. — То, что добрая сразу видать. Нам этого надолго хватит.

Гаврила довольно улыбнулся и показал на ряд деревянных корыт немного поодаль.

— Селитра «деланная», — с легким поклоном проинформировал меня Гаврила.

Она была похожа на тонкий иней или на грубую соль, оставшуюся после выпаривания в больших чанах. На ощупь она была холодной, а на язык — обжигающе-горькой, словно сама земля отдала в нее свою силу. Вокруг корыт стопками лежали деревянные лопатки и куски холста, которыми накрывали селитру от сырости.

— Селитра, государь, тоже из Новогорода, ганзейская. У нас своих селитряниц нет, знаю что есть у тверских, — в голосе Гаврилы прозвучала плохо скрываемая досада очень понятная мне.

Сырья для её производства на Руси предостаточно, технология её получения достаточно простая и совершенно непонятно почему наше княжество ввозит её, отваливая новгородцем немалые деньги. Но ничего этим вопросом мы займемся сегодня же.

В самом дальнем углу сарая чернела гора «уголья древяного». Так сейчас называют древесный уголь. Это был не простой печной уголь, а специально прожженная, легкая, как пух, древесина. Она лежала грудами. На пальцах от неё остался черный налет и тянуло стойким угольным запахом. На взгляд качество было вполне приемлемым для производства пороха.

— Какое дерево пережигается? — от того, какое дерево используется для получения древесного угля, зависит качество пороха, а из дубового пороха он получается вообще никакой.

Мой вопрос Гаврилу немного удивил, и он немного помедлил с ответом.

— Да из всего, государь, кроме дуба, да сосны с ёлкою.

Это было совершенно неправильно. Самый лучший уголь получается из крушины и серой ольхи, затем идут ива и липа с осиной. На последнем месте по годности стоит береза. Хвойные и дуб не годятся совершенно. Лекцию об этом я сейчас читать не буду, а продемонстрирую это на деле, устроив в Воробьево опытное производство.

В сарае я внимательно смотрел на своих кандидатов в будущие «академики». Интерес проявили все трое, но больше всего Сергей сын Иванов из Воробьева. Он мне показалось даже начал дышать через раз. И я сразу же решил, что именно он у меня станет пороховых дел мастером номер один и возможно что и химиком.

Гаврила ожидал моей оценки «сырьевого» сарая, но и еще раз окинув всё взором, молча вышел на улицу и быстро направился к зданию самой мельницы, где и происходило настоящее действо превращения угля, серы и селитры в нечто, что взрывалось.

Внутри мельница выглядела не столь убого и не производила впечатления доживающей последние дни.

Сама мельница стоит возле самого берега реки. Это низкая изба, без окон, с одной лишь дверью, обитой войлоком. Снаружи к ней примыкал обводной канал — глубокий, выложенный камнем, чтобы вода не размывала берега. А над ним, на массивном дубовом валу, висело водяное колесо.

Оно было в рост человека, с лопастями, почерневшими от времени и влаги. Вода, пущенная по каналу, с глухим шумом била в лопасти, и колесо начинало поворачиваться, медленно и неумолимо. От водяного колеса внутрь избы уходил вал. Звуки работающей мельницы: скрип дерева, плеск воды, тяжелый гул вращающегося вала, были слышны чуть не за версту.

Внутри избы царил полумрак. Свет пробивался лишь через узкие щели в стенах да из приоткрытой печной дверцы. Внутри должно быть тепло и сухо, сырье, особенно селитру, необходимо было просушивать перед измельчением, иначе компоненты слипались и забивали ступы.

Воздух в итоге был даже каким-то горячим, тяжелым, едким, пропитанным пылью серы, селитры и угля. На валу водяного колеса внутри избы сидели деревянные кулачки: толстые, окованные железом брусья. Они поднимали и опускали тяжелые песты, которые вгоняли в дубовые ступы с силой, недоступной человеку. Три ряда по три ступы стояли вдоль стен. Каждый ряд для своего компонента. Все песты и ступы деревянные, из хорошего дуба.

Первый ряд это ступы для измельчения серы. Песты опускались с мягким, маслянистым стуком — тук… тук… тук. Желтые комки серы превращались в скользкую, маслянистую муку за считанные удары. Воздух над ступами дрожал от мелкой ядовитой пыли.

Второй для селитры. Здесь песты на вид тяжелые и массивные. При каждом ударе белые кристаллы селитры разлетались осколками, превращаясь в холодный, горький на вкус иней. Ступы под ними наверное меняют чаще всего, чтобы они выдерживали этот яростный ритм.

В третьем измельчается уголь. Здесь все было иначе. Песты были широкими, с плоскими «башмаками», чтобы не крошить, а давить и перетирать. Они опускались почти беззвучно, только глухое, сырое шипение, будто уголь дышал. Легкая, как пух, сажа взлетала в воздух, оседая на всем черным налетом.

Когда я приехал мельница остановилась и работа возобновилась когда мы вошли. Сразу же стало тесновато, поэтому мои любопытные юноши заходили по очереди.

За процессом следили двое. Затворник сидел на площадке у канала. Он управлял заслонкой, регулируя напор воды. Чуть больше воды, и песты начинали бить чаще, помол становился тоньше. Чуть меньше, и ритм замедлялся, давая мастерам время проверить готовность каждой ступы.

Еще один ходил вдоль стул, запуская руку в каждую, пробуя помол пальцами. Если сера перетиралась, как масло, он кивал: готово. Если селитра была еще крупной, он поднимал руку, и затворник приоткрывал заслонку, прибавляя силы воде. Между ними не было слов: только жесты. Говорить в дробильной надо как можно меньше: пыль моментально попадает в рот, оседает на языке, и слова превращается в кашель. Чтобы защититься от этого, оба работника закрывают нос и рот влажным куском двухслойной серпянки, которую также называют рединкой или редниной. Это была легкая льняная ткань очень редкого, неплотного переплетения.

Сейчас процесс измельчения идет в двух пестах каждого ряда. Готовые компоненты ссыпали в три берестяных туеса: желтый для серы, белый для селитры, черный для угля. В таком виде, раздельно, они были безопасны. Их можно хранить, перевозить, перекладывать.

Гаврила здесь просто контролирующая инстанция. Он подождал пока я всё осмотрел и только тогда спросил:

— Государь, надо что-то объяснять?

— Мне нет, — я показал на только что вошедшего Сергея сын Иванова, — ему всё подробно объяснишь. Да так, что он мне всё понятно рассказал, когда я его посреди ночи подниму.

Это часть нынешнего производства пороха вполне годится. Её надо конечно усовершенствовать, сделать еще более безопасной, самый главный недостаток сухой помол. Просто это надо делать с водой.

А вот дальше полный примитив, который никуда не годится и его даже смотреть не хочу. Всё дело в том, что на Руси используют порох после простого смешивания компонентов и называют его мякотью, которую и используют в пушках и ручницах. За ней нужен глаз да глаз, она слеживается, отсыревает и в результате не годится в качестве взрывчатого вещества.

В Европе уже есть технологии получения зерненый пороха. Европейских мастеров, которые уже владеют ими еще достаточно мало и они держат их в тайне. У нас на Руси их еще нет, только слухи о ней.

Но я её знаю отлично и мало того со своими студентами не раз воспроизводил её. Поэтому с Сергеем сыном Ивановым мы начнем это делать сегодня же и у меня нет сомнений в успехе. А потом многократное повторение, и когда мой помощник освоит её в совершенстве, начнется внедрение на этой зельной мельнице.

Пока мы будем это делать зельная мельница должна быть отремонтирована и по возможности усовершенствована.

Прокша все время ходил рядом со мной и был темнее тучи. Возможно, что его задело, что всё показывал мне Гаврила, а не он. Но мне до его обиды нет дела и следующие вопросы я задал уже ему.

— Прокша, зимой вы наверное не работаете?

— Нет, государь, почти всю зиму мы работаем. Пока работает колесо, мы успеваем наготовить много измельченных частей зелья и зимой смешиваем их. Чтобы зелье на слеживалось и не отсыревало, его надо постоянно перемешивать и пересыпать. Дело это опасное и не быстрое, — то, что с мякотью много мороки я знал отлично, в источниках, которые изучал об этом было написано более чем достаточно.

Поэтому я понимающе кивнул Прокше. Он видимо этим воодушевился и продолжил.

— А еще, государь, надо постоянно ремонтировать водяное колесо. Оно у нас в прошлом году проработало всего три месяца. Хотя мы постоянно работаем с двумя пестами, а один держим запасным, менять их надо каждый год. Вот зимой и это тоже делаем.

— Понятно. А сколько зелья произведешь из имеющейся серы и в течении какого времени? — ответ на первую часть вопроса я примерно знал, мне была более интересна вторая часть.

— Около тысячи пудов, государь и за несколько лет, года за два три самое быстрое, — Прокша ответил очень быстро, видимо он был готов к моему вопросу.

— Хорошо, останавливай свою мельницу и начинай ремонт мельницы. Она должна быть не просто отремонтирована, а перестроена так, чтобы работала без остановок всё время. Твоя мельница должна быть самой лучшей в Москве. Денег и людей я тебе дам столько сколько надо.

Пока мы разговаривали с Прокшей Алексашка и второй любопытный отрок стояли рядом и великолепно слышали наш разговор. Сергей с Гаврилой из мельницы вышли неожиданно быстро и сразу же направились ко мне.

— Государь, я во всем разобрался и смогу сам теперь это делать, — уверенность молодого человека в своих силах мне очень понравилась, в ближайшие дни посмотрим чего он стоит.

На пороховой мельнице я увидел всё, что хотел и задерживаться здесь больше нет резонов. Осталось только взять с собой небольшое количество готовых ингредиентов для проведения опытов по зернению.

— Гаврила, я Прокше всё сказал что вам надо делать с мельницей. Кроме этого наберите людей в десять раз больше и обучите как все хорошо перемалывать. Кроме этого пока ничего не делать. Смешивать не надо. Насыпать в мешки и пусть пока стоит.

Сегодня я сделал хоть и очень важную, но малую часть дела. Помимо зернения получаемой пороховой мякоти, надо наладить производство правильного древесного угля. А самое главное, своей отечественной селитры. Сырья для её производства уже сейчас просто море, надо просто немного потрудиться и построить необходимое количество селитряниц. И вся проблема опять в одном: как мне подать моё знание.

Мне позарез нужны иноземные специалисты, я буду без проблем выкладывать перед другими свои знания, говоря что какой-нибудь Антонио из Пизы или Рудольф из Нюрнберга натолкнул меня не них. А пока придется хитрить и придумывать какие-то невообразимые версии.

— Гаврила, распорядись в чистые сухие мешки насыпать толченой серы одну долю, еще одну толченого угля и пять долей селитры. Всё конечно отдельно и чтобы было не больше пуда. И отдай Сергию.

Всю обратную дорогу я анализировал увиденное и размышлял о том, что и как делать. Время конечно есть, большое количество пороха потребуется не завтра. Главное быстро освоить его зернение и на первое время хватит уже произведенной мякоти.

Если бы не мешочки с пороховыми ингредиентами, то я с Яузы сразу же бы отправился в Москву, но пришлось сначала ехать в Воробьево чтобы оставить их там. Заодно я хотел поручил Свиблову пристроить на сегодня Алексашку, но Андрей меня опередил.

— Государь, разреши Алексашке у моих на ночлег встать? — спросил он, когда мы въезжали в Воробьево.

— Разрешаю, определишь его и сразу же ко мне, я в Воробьево долго не задержусь. Надо бы побыстрее в Москву вернуться.

В Кремле я оказался с первыми сумерками и сразу же пошел к отцу. Великий Князь Василий сидел в постели. Рядом с ним была жена, моя мать, а на лавках, поставленных рядом с его одром или постелью, расположилось несколько бояр и митрополит Иона.

Но сути дела это наверное первое после падения отца боярское сидение. Из его постоянных участников нет только Басенка, но появилось новое лицо: Петр Федорович Челяднин, старший сын Федора Михайловича.

Он у постели отца появился в первый день после падения отца и находится при нем неотлучно и похоже что с него начнется история придворного чина под названием постельничий. Великим Князьям в спальнях конечно уже давно помогают спальники, но постельничий это будет совсем другое. Он почти всегда при князе, как правило даже спит в той же спальне и князя сопровождает даже в бане, только в постели с женой князь обходится без него. У меня такого человека не будет, хотя в известной мне истории они появились именно в конце правления Ивана Третьего и просуществовали до Петра Первого.

Что до меня обсуждалось я не знаю, при моем появлении бояре дружно встали и ушли. Осталась только мать, митрополит и молодой Челяднин, который вместе с отцом отошел к самой двери отцовской спальни.

Дождавшись когда все выйдут, отец сказал:

— Рассказывай, Иване, до поподробнее.

Я подробно рассказал обо всем что у меня было после нашей последней встречи. Отец внимательно выслушал меня ничем не проявляя своего отношения к услышанному. Только когда я сказал, что привез в Воробьево мешки с измельченными компонентами зелья, недовольно покачал головой.

— Зачем тебе они нужны, Иване.

— Опыту с зельем буду проводить.

— Слово то какое чудное ты сказал, опыты, — недовольно сказал отец. — Смотри не взорвись.

— Не взорвусь, там отец не на чем. Зелья с этого будет всего ничего.

— Все равно смотри. А что будешь делать с карандашами? — отец решил сменить скользкую пороховую тему на более приятную.

— Еще не решил?

— А тут и решать нечего, отдавай Ховрину, пусть продает, — он категорично высказал свое мнение. — Твои мастеровые говоришь быстро их тебе наделают.

— Думаю, что да.

— Вот и продавай, деньги пусть в твою личную казну идут, подаренные наверное быстро кончаются. Ходом ведь идут.

— Это точно, — со вздохом согласился я.

— Вот я поэтому и говорю, отдай все свои карандаши Ховрину. Пусть продает их своим сурожским гостям.

— Хорошо, батюшка, я так и поступлю.

Митрополит слушал молча, но я видел, что он был согласен с мнением отца.

Закончив с карандашным вопросом, я решил что пора решать другой по настоящему животрепещущий для меня.

— Владыка, помощи прошу, — обратился я к митрополиту, стараясь делать это как можно более почтительно, но он сразу же напрягся, видимо ожидая что я опять предложу что-нибудь радикальное.

Специально выдержав паузу, я перешел к сути дела.

— Мне для создания нового войска, которое в ближайшее время разгромит Орду и избавит Русь от унизительной и тяжелой зависимости, требуется много грамотных людей в войске и среди ремесленников. А учительных людей у меня мало, вернее почти нет. Пришли, Владыка, на полгода в Воробьево свою монастырскую братию, для начала хотя бы человек двадцать, — Иона внимательно слушал меня и из-зо всех сил пытался сохранять невозмутимость.

Ватикан решил предпринять еще одну попытку подчинить себе русскую церковь, и скоро попытается поставить на Московскую кафедру своего ставленника. В этом году к Ионе гонцы из-за границы прибывают два-три раза каждый месяц. Он в курсе происходящего в Риме и захваченном османами Константинополя и понимает что без поддержки Москвы придется покориться римскому назначенцу. А фактическим правителем Московского княжества болезнь отца сделала меня.

Поэтому митрополит размышлял не долго. Он уже отлично знает, что решения по моим просьбам надо принимать практически сразу же, что со мной не получается сказать подумаю и делать это в лучшем случае несколько дней. Если молодой Великий Князь просит, то решать надо тут же.

Но все равно я ожидал, что митрополит начнет что-то уточнять относительно моих планов борьбы с Ордой, и был удивлен, что он почти сразу же согласился.

— Хорошо, Иване, отправляй во все московские монастыри свою княжескую грамоту, а я тут же свою послушную. Но я вижу, что ты меня хочешь еще о чем-то попросить.

То, что Иона прочитал меня и понял, что мне еще что-то от него надо, не удивительно, митрополитом он стал не просто так и естественно откладывать в долгий ящик не стал.

— Да, Владыка, прошу разрешения и благословения читать на твоем дворе летописи, которые хранятся в твоей казне. До Батыева нашествия на Руси было много ремесел которые погибли. Вот я и хочу найти в летописях что-нибудь об этом, чтобы послать в те местности людей. Может быть кое-где мастера сохранившие эти секреты и остались, — мне эта идея пришла к голову буквально пару часов назад, когда я возвращался в Москву.

Вряд ли кто будет рыться в летописях, чтобы проверить действительно ли это написано в них, когда я буду их называть источником своих знаний. Это практически будет просто невозможно, митрополит на это пойдет, а в великокняжеское хранилище тем более никто посторонний не попадет.

— Попробуй, Иване, попробуй. А что тебя больше всего интересует?

— Хочу найти утраченные железные промыслы. У нас сейчас нет стекольного дела, а до Батыя было. Вот хочу поискать в летописях указания где оно было. Может какие-то мастера и остались.

— Хорошо, Иване, приходи, я прикажу выдать тебе книги для чтения на моем дворе.

Митрополит Иона поднялся со стула, опершись на посох. Он окинул взором спальню отца, затем его бледного, но уже сидящего на постели. Затем мать Великую Княгиню Марию Ярославну, и только после них меня.

— Благословляю тебя, государь, на выздоровление. И на дела твои, — голос митрополита был низок, но в нем не было ни скорби, ни торжественности, только поразившая меня убежденность, тяжелая, как колокольный звон. — Помни: тело твое немощно, но дух должен быть твердым. Ты сейчас видишь сердцем. И это твоё зрение безошибочно.

Князь качнул головой. Он слушал молча, но в его молчании было больше, чем в словах.

— А ты, княгиня, — обратился святитель к Марии Ярославне, и та подняла на него потемневшие от усталости и слез глаза. — Береги его, на его плечах всё равно всё.

Митрополит повернулся ко мне и его голос стал еще более суровым и в нем зазвучала торжественность.

— А ты, Иване, крепко запомни этот час. Твой отец встал, победив волей, — митрополит помолчал и закончил уже простым голосом, как бы отряхивая с себя только что звучавшую тяжесть пророчества.

— Молись, государь, но не о выздоровлении, а о даровании терпения. Ибо выздоровление от лекарей, а терпение от Господа.

Он осенил крестом князя, княгиню и меня. Крестное знамение было широкое и медленное. Митрополит развернулся и пошел к двери, и шаги его были ровными, как удары маятника. Он не оглянулся. От него исходила вера, которую я ощутил почти физически, что если Богу будет угодно, мы увидимся завтра. Если нет то останутся сегодняшние слова, которые уже легли мне на сердце.

Великий Князь Василий Васильевич откинулся на подушки, губы его шевелились беззвучно. Я, не сводя с отца глаз, шагнул ближе к изголовью.

— Спасибо, отче, — тихо сказал отец, обращаясь уже в пустоту у двери.

Митрополит его конечно не услышит. Но это слова не только благодарность, а больше ответ.

* * *

Лицо князя Василия было измождено болезнью, но его черты, когда кто-то говорил, заострялись, словно он вслушивался не только в слова, но и в сам воздух вокруг. Его жена, мать молодого князя Ивана, княгиня Мария Ярославна безошибочно как открытую книгу читала лицо мужа, понимая даже малейшие перемены его настроения. Она видела, как дернулась щека, когда митрополит сказал о терпении. Она знала: её муж не только слышит, но самое главное понимает, и воля его, не видящая света, остается тверже камня.

* * *

Молчание воцарившееся в спальне отца продержалось несколько минут. Первым его нарушил отец.

— Ты, Иване, поторопи Басенка. Пусть он поспешит с рязанскими полками. Может статься, что хан Кучу-Магомет или его сыновья решат, что укрепление Орды и своей власти в ней, надо начать с русских земель и опять соберут все силы для похода на нас. Это конечно будет не Батыево нашествие, но бед они понаделают изрядно. И если тебе, Иване, удастся с Ордой справиться в чистом поле, то её владычество в одночасье рухнет. Поэтому торопись, собирай полки заранее. Рязанские тысячи тебе не помещают.

Митрополит Иона своё слово сдержал и в течении недели в Воробьево пришло двадцать семь монахов со всех московских и подмосковных обителей. Сейчас непосредственно на территории самого Кремля фактически четыре мужских монастыря, два из которых пока считаются подворьями других монастырей: Троице-Сергеева и Кирилло-Белозерского.

Эти монастыри и Симонов прислали мне по три монаха. Другие в основном по одному. Протопоп Селиван хорошо знал, что ему делать и в тот же день, когда монастырская братия начала появляться в Воробьево, организовал начало занятий в школе.

Монастырскую братию тиун Свиблов поселил на строящемся княжеском подворье и организовал им быт.

На третий день после беседы с митрополитом Ионой я через день начал тратить по два часа в день якобы на чтение летописей и прочих исторических документов хранящихся в митрополичьей казне. Занятие конечно очень интересное, и при других обстоятельствах я бы этому посвятил вагон времени, но сейчас это прикрытие моих «озарений» и «гениальных» догадок и предположений.

Первым результатом была экспедиция в окрестности Серпухова, а конкретно в район деревни Подмоклово. Туда поехали вернувшийся из Коломны Иван Тучко с Тимофеем Кожуховым и Спиридоном, одним из самых опытных воробьевских кузнецов, которого привлек к работе Митрей. Его он считает одним из самых лучших своих специалистов. У Тимофея там были родственники и они сразу же привели московских гостей к серпуховским мастерам, которые почти тут же показали свои ямы с помощью которых они добывают руду.

В примитивных домницах её перерабатывали и получали крицу: губчатую, пористую массу железа, пропитанную шлаком. А затем она попадала в руки кузнецов.

Таких мастеров Тучко с Кожуховым нашли всего четырех. Возможно их скорее всего больше, но остальные просто побоялись пойти на контакт с посланцами Великого Князя.

То, что компаньоном Тучко оказался Тимофей предопределило успех этого предприятия. На Егория Вешнего они вернулись в Москву, да не с пустыми руками, а целым обозом и с одним из серпуховских кузнецов, дальним родственником Тимофея Кожухова — Ерофеем сыном Кузьмы Кузнеца. Скорее всего Кузьма тоже был сыном боярским оказавшимся не у дел, но нашедший себя в кузнечном ремесле.

Тимофею перед поездкой я постарался объяснить что мне надо найти под Серпуховом залежи руды, которые там точно есть и на небольшой глубине под землей. Утверждение мое зиждилось якобы на прочитанном об этом в какой-то древней летописи из великокняжеского хранилища.

Что и как делать с этой полученной рудой я отлично знаю, но мне предстоит титаническая задача: предлагать идеи, на которые меня якобы натолкнуло чтение древних летописей и постепенно создать доменное производство на Руси. В нынешней Фландрии и Германии оно уже есть и если бы у нас на Руси были хоть какие-то европейские мастера, я бы говорил что мои идеи это развитие их знаний и умений. А пока приходится придумывать каких-то древнерусских мастеров обладающих каким-то немыслимым мастерством, которое погибло под батыевыми копытами.

Одним словом я начал создавать исторический миф, что русская земля это родина слонов и в конечном итоге всего что человечество создаст с 1458 года по 1957.

Я рассчитывал, что Тучко с Кожуховым найдут руду, кого-то из серпуховских мастеров уже работающих с ней и вернуться ко мне. А я через некоторое время пошлю туда других людей с инструкцией как попробовать построить первую русскую домну.

В чью светлую голову пришла идея, что если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету, но погрузив на телеги пудов восемьдесят руды, Тучко с Кожуховым и Спиридоном вернулись в Воробьево, прихватив с собой и кузнеца Ерофея.

Изумления от подобной инициативы у меня прошло быстро и я решил: была не была, буду строить первую русскую домну.

Я потратил часа два на то чтобы нарисовать её в различных проекциях и подробно расписать что и как делать. Я конечно не инженер-металлург, а историк-археолог и множество деталей конечно я упустил, по причине того, что многих тонкостей просто не знаю.

После этого я призвал Алексашку, Петра, Митрея, Ерофея и Спиридона. Андрей был в качестве секретаря. И предложил им подумать как построить большую домницу, которую не надо будет разбирать после каждой плавки. Главным в моей речи было предположение, что если повысить рабочую температуру в печи, то получаемый металл у нас будет жидким.

— В одной из летописей великокняжеской казны я прочитал, что незадолго до Батыева нашествия под Киевом получили не крицу, а жидкий металл. Для этого ручными мехами нагнетали воздух и возможно из-за этого огонь стал горячее и из руды начал вытекать жидкий металл, — речь у меня получилась на мой взгляд сумбурной и бестолковой, но собранный мозговой штаб меня великолепно понял.

Алексашка всё схватывал на лету и в теоретических вопросах кузнечного дела у нас наверное разбирался лучше всех. Кузнецы на него постоянно ругались когда он лез со своими вопросами, но его советы уже начинали ценить. Наблюдая за работой других он подмечал малейшие нюансы, а затем потрясающе просто и понятно объяснял что и как делать.

Вот и сейчас он быстро схватил главную идею сказанного мною и быстро начал рисовать новую для Руси металлургическую печь. Я только вносил свои поправки, когда видел ошибки у него. Остальные то же что-то говорили по делу, но значительно меньше.

Часа через три рабочий чертеж первой русской домны был готов. Строго говоря это была еще не домна, а промежуточный вариант перехода от домницы к ней, то что называли блауофен. Но я не стал форсировать события, если моя затея удастся на этом этапе, то уже это будет огромным успехом и не шагом, а прыжком вперед.

Я только читал, что до появления огнеупорного кирпича в России использовали песчаник, но не знал какой и как. Когда с конструкцией печи было покончено я задал этот вопрос, который у меня уже вертелся на языке:

— А с чего мы будем делать эту печь? — сейчас на Руси вообще практически нет своего кирпича, технология его производства была утрачена после Батыева нашествия. А ведь здесь вообще нужен специальный.

Я конечно знаю как надо его производить и в ближайшее время займусь этим, но на создания с нуля этой технологии может уйти несколько лет. А домну надо строить сейчас.

— Можно для этого, государь, брать песчаник, — сразу же нашел выход Спиридон. А затем хитро прищурившись, неожиданно спросил:

— Государь, а в летописях можно найти как в давние времена на Руси делали кирпичи?

Такого поворота дела я совершенно не ожидал и тут же подумал:

«А почему бы и нет? Какие собственно проблемы и препятствия для этого? Ведь это на самом деле достаточно просто и совершенно реально. Надо будет этим заняться в ближайшее время».

— Я такое не искал, но поробую, — пообещал я.

— А где, государь, мы её будем строить? — спросил Митрей.

— На Яузе, — сразу же решил я. — Там со дня на день начнется строительство новой плотины и большого водяного колеса для зелейной мельницы, если что, там можно будет поставить еще одно колесо и устроить водяные меха. А потом и устроить водяной молот для обработки металла полученного в новой печи.

— Я слышал что такие штуки есть в заморских странах, — задумчиво сказал Митрей. — Отцу рассказывал какой-то чужеземец приезжавший из Новгорода.

— Ну вот и у нас появится, — поставил я точку в этом вопросе. — Мы не хуже чужеземцев. Завтра мы, — я показал на Ерофея и Спиридона, — едем на Яузу. Там вчера Василий Дмитриевич Ермолин начал строить новую зелейную мельницу. И уже там на месте все порешаем.